– Простите, Владислава Владиславовна, я приношу глубокие соболезнования по поводу случившегося, но, несмотря на траур, можно нам погулять на улице?

– Нет! – излишне резко и категорично ответила я и чуть мягче добавила: – Пока нет. При первой же возможности мы разрешим вам гулять. Было бы хорошо, если бы вы смогли выезжать с нами в наш загородный дом.

– Да, я смогу, это было оговорено контрактом.

– Ну и замечательно. – И, поцеловав Вадимку в измазанную пластилином мордашку, я покинула детскую, попросив горничную ознакомить меня с квартирой.

Я ехала и пыталась разобраться, понравилась мне няня или нет. Что-то определённо мне в ней не нравилось. Но что? Некая категория мужчин охарактеризовала бы её двумя словами: «сладкая баба». Она моложе меня на десять лет, это очень большая разница. Нет, не то… Вот. Она слишком быстро вскочила и этот услужливый взгляд. Она была готова не только служить, но и «прислуживать». Людмила Евгеньевна слишком приторно угодлива, а такие люди крайне редко бывают надёжными. И потом у неё для няни слишком яркая помада. Нет, она точно мне не понравилась.

С мальчиком должен заниматься заводила, «человек-огонь», чтобы вёл за собой, увлекал… Но сейчас не до этого. Разберёмся с основными делами и подыщем кого-нибудь более подходящего.

В большую гостиную поставили два больших официальных портрета Воронина и Марии Фёдоровны с чёрными лентами в правом нижнем углу. Возле них в огромной вазе стояли алые гвоздики и у каждого портрета отдельно – рюмка водки, накрытая кусочком чёрного хлеба. Постояв несколько минут перед портретами, я всматривалась в их лица.

Кто-то, когда я была ещё маленькая, сказал мне, что ТАМ тоже не хватает хороших людей, поэтому они редко задерживаются на этом свете. Но от этого на сердце стало ещё тяжелее.

Я попросила отвезти меня в малую гостиную и принести туда кофе и телефон. Мне понравилась эта небольшая, по меркам этой квартиры, уютная комната, располагающая к покою и мирным задушевным беседам.

Включив небольшой музыкальный центр, я сразу попала на ноктюрн Шопена. Мягкая, дурманящая музыка тихо лилась из динамиков. Всё суета сует, а прекрасное вечно. Я прикрыла глаза и поняла, что ни о чём не хочу думать. Ни одно успокоительное средство не приносило мне такого умиротворения, как эта мелодия. Но Шопена сменил Вагнер… Интересная же у них подборка! Я была не готова к восприятию музыки немецкого гения и переключилась на другую радиоволну.

Горничная принесла то, что я просила, и тихо вышла. Я продолжала искать по радио музыку, более приемлемую для моего нынешнего состояния души. Мне не хотелось доводить себя до слёз, а для веселья не было никакого повода. Сегодня близкие мне люди прощались с теми, кто за короткое время стал для меня дороже дорогого. А я не могу с ними проститься… По моему лицу покатились слёзы.

В дверь вежливо постучали.

– Да, войдите, – сказала я, быстро вытерев слёзы рукой. Носового платка, естественно, под рукой не оказалось.

– Здравствуйте, Владислава Владиславовна, – произнесла вошедшая женщина, лет шестидесяти, невысокого роста, полная и похожая на пирожное со взбитыми сливками. Её белая кожа, практически без морщин, и нежный розовый румянец во всю щёку вызвал у меня желание попросить медовый крендель с маком и кружку топленого мололка, хотя я с детства его не любила.

– Меня зовут Анна Константиновна, я новая экономка, – продолжила она, улыбнувшись и распространяя вокруг себя такую мощную волну доброжелательности, что я тоже улыбнулась в ответ. – Владислава Владиславовна, уезжая, Георгий Владимирович просил передать вам вот эту коробочку, – она протянула плоский ящичек размером с книжку формата «транспортного детектива». И ещё: мне неловко, но, может, вам сейчас лучше пить не кофе, вы и так расстроены. Давайте я вам сама хороший липовый чай заварю.

Она ещё не успела договорить, а я уже плакала так, что не в силах была остановиться.

– Сейчас, сейчас, – засуетилась Анна Константиновна. И через минуту около меня стоял фаянсовый таз с холодной водой, чтобы я могла ополоснуть лицо. На столике рядом – пузырёк с корвалолом и стакан чистой воды, а также большая чашка с горячим чаем, распространяющим аромат липы, и чистый, необыкновенной белизны носовой платок.

– Если что ещё понадобится принести или убрать, вы на кнопку нажмите, и я сразу приду, – тихо проговорила экономка, забирая у меня использованное полотенце и лекарство. – И не надо так убиваться. У вас такой сынок растёт, да и мужу нужна здоровая жена. Что случилось, того не вернуть, а вы жить должны.

Я согласно кивнула головой.

– А я вам сейчас чего-нибудь перекусить принесу, а то, когда я нервничаю, всегда очень кушать хочу.

– Нет, спасибо, я лучше чаю, – невольно улыбнувшись её словам, ответила я.

– Ну и ладно, если что, позвоните мне, – и она тихо выскользнула из гостиной, продолжая ещё что-то озабоченно бормотать себе под нос.

Конечно, она не Мария Фёдоровна, но как нам порой не хватает таких добрых, заботливых людей! Как хорошо, что она теперь будет с нами, и я открыла оставленную мне коробку.

Там лежали две вещи: маленький серебристый дамский пистолет с рукояткой из инкрустированной серебром слоновой кости и копия вчерашней фотографии. Взяв пистолет, я обнаружила под ним записку. В ней было: «Чем плакать, лучше займись делом и постарайся вспомнить, где ты могла видеть второго. Можешь поиграть новой игрушкой, только, пожалуйста, не нажимай на курок. Держись. Я люблю тебя!»

Я хмыкнула (тоже мне, знаток женской души!) и ещё раз промокнула глаза. Хм, кабы ещё знать, где здесь предохранитель… Нет, ничего не буду дёргать, а то всё равно не знаю, как на место поставить, ещё пристрелю кого-нибудь ненароком… и положила оружие в кармашек под правым подлокотником моего кресла. Там уже лежали моя помада, зеркальце, мобильник и любезно предоставленный Анной Константиновной носовой платок.

Положив фотографию таким образом, чтобы она была у меня на глазах, я с удовольствием пила горячий ароматный чай.

Да, вчера я не ошиблась. Один из них гнался за мной по лестнице и стрелял в дверь моей квартиры. Чёрные глаза, тёмное лицо – то ли загар, то ли национальная особенность – разобрать трудно. Но то, что он не славянин, это и к гадалке ходить не надо. И его рот, даже растянутый в улыбке, напоминает звериный оскал. Тонкая длинная шея и рахитично узкие плечи и грудь, прикрытая жалкой растительностью. Он смотрел прямо в объектив, положив правую руку на плечо своего «дружка», а левой сжимал наполненную рюмку.

Его «дружок»,