что будь они немного умнее, то были бы рады принести себя в жертву ради науки…»

«День восемьдесят восьмой. Да! Это был отличный план! Сегодня ночью успешно протестировал жезл… Пара пьянжучек за бутылку пойла с удовольствием согласились побыть участниками моего эксперимента… Жаль что результата нет. Жезл всё так же отказывается подчиняться… Ну ничего. Я найду выход… Я всегда добивался своего. Любой ценой…»

«День девяносто третий. Читал сегодня с утра в газете статью о том что в городе начинают пропадать люди. Может быть не стоило мне проверять жезл на той пожилой паре? Но что я мог сделать, если вокруг больше никого не было, а мне срочно требовалось проверить одно из моих решений… К слову опять не удачное».

Следующие несколько скрижалей я собирал по кусочкам из осколков.

"День девяносто четвёртый. Сегодня надо мной смеялись. В лицо.

Студенты. Мальчишки, которые ещё недавно просили у меня автограф на трактатах. Клорейн прошёл мимо и даже не взглянул. Я начал разговаривать с жезлом. Думаете я сошёл с ума, но нет… Он не отвечает. Но… иногда мне кажется, что он слышит и понимает."

«День девяносто шестой. Кажется я под подозрением. Никто ничего не говорит, но люди косятся на меня. Следователь ходит ко мне, как к себе домой. На допросах меня спрашивают видел ли я тех или иных людей…»

«День девяносто седьмой. Я понял. Жезлу нужна не артефактная память. Ему нужна человеческая память. Контекст. Опыт. Ошибки. Страх. Я мог бы использовать память подопытного… но что они знают? Они не поймут, что держат. Жезл станет тупым. А я не потерплю этого. Нужна память настоящего мага…»

Последняя скрижаль.

«День девяносто восьмой. Это единственный выход. Я отдам жезлу свою память. Свои знания. Свою жизнь, если потребуется. Пусть смеются. Пусть Клорейн пишет ещё сотню статей. Когда-нибудь кто-то возьмёт этот жезл — и поймёт, что я был прав. Если ты читаешь это… значит, у меня получилось. Я был прав! Если вы захотите использовать жезл, призовите память Кристана Вельда, что бы управлять им. Я был прав!».

На этом записи обрывались.

Тишина в зале стала плотной, почти ощутимой.

Жалобный, похожий на всхлип звук:

— Я вспомнил. О Господи, кем я стал…

Голос дрогнул, почти шепотом:

— Ты… ты действительно прочитал всё… Спасибо…

В его тоне слышалась искренняя благодарность, необычная для него мягкость. На мгновение я почувствовал, что он по-настоящему оценил то, что я сделал.

Но эта тишина длилась недолго. Его голос вдруг резко изменился, стал острым, почти режущим:

— Нет! Как ты мог? Ты… ты не имел права! Я же говорил, следуй инструкции! — теперь в каждом слове дрожала злость. — Ты вмешался! Всё могло пойти иначе! Всё могло получиться!

Он кричал, обвинял, пытался переложить всю вину на меня, настаивая на том, что своими действиями я что-то испортил, а не спас. Голос становился всё громче, почти заполняя собой зал.

И вот, внезапно, как будто сорвавшись с края бездны, он закричал последний раз, визгливо и неистово:

— Нет! Нет! Нет!

…и исчез. Тишина снова обрушилась на меня, давящая и плотная, оставив после себя лишь легкое эхо, которое постепенно затихало.

— Мне кажется, он обрёл покой. — тихо заметил я.

Колобок, соглашаясь, подпрыгнул.

Ладно.

Очередная развилка. Я шагнул вперёд — и лабиринт внезапно закончился.

Передо мной раскрылся центр.

Круглый зал, высокий, словно выдолбленный из цельной глыбы камня. Стены здесь не двигались — гладкие, тёплые, испещрённые старыми, почти выцветшими рунами. Воздух был неподвижен, плотен, как в закрытом храме. Посреди зала уходящая наверх узкая винтовая лестница. Очевидно выход. То есть для того что бы покинуть лабиринт, заново его проходить не придётся.

И люди.

Команда Дашкова.

Разумовский и Трубецкой стояли по обе стороны, тяжело опираясь на стены. Оба ранены: штаны ниже колен были тёмными от крови, ткань пропиталась и прилипла к коже. Один сжимал голень, второй — ногу выше колена, пальцы дрожали. Лица серые, сжатые, но злые. Барчева не видно. Похоже остался где-то в лабиринте. Сапожникова я прикончил… Чуть в стороне — Маргарита Лаптева. Стояла то и дело поднимая и опуская руки, словно не знала, куда их деть. Смотрела в сторону, потупив взгляд.

Сам Дашков находился у постамента в центре зала. Каменный, массивный. Сейчас постамент был пуст.

Потому что артефакт он уже держал в руках.

Посох. Тонкий, тёмный, с металлическим навершием в виде золотого кулака сжимающего рубин, внутри которого пульсировал тусклый свет. Судя по всему, он лежал на постаменте ещё мгновение назад.

За их спинами — трое из команды Мальцевой.

И в углу зала Валевская.

Вероника стояла, прислонившись спиной к стене. Куртка на животе была мокрой от крови. Одна рука прижата к боку, пальцы скользкие, красные. Она дышала часто, но держалась прямо.

— Ты пойми, Вероника, — болтал Дашков, не видя меня. — Тебе просто не повезло с командой. Окажись ты в моей — было бы всё у тебя хорошо.

— Да ты что? — даже сейчас в голосе Валевской звучал яд. — А ничего, что мы захватили два амулета? И если бы не подлая тварь Мальцева, вас бы тоже перебили как цыплят?

— Это называется военная хитрость, — фыркнул Дашков. — Не переживай. Наша группа почти целиком пройдёт дальше. Все, кроме вас.

Он поднял посох.

— Но ты ещё послужишь правому делу. Я проверю, как работает этот артефакт.

Посох медленно повернулся в сторону Вероники.

Меня, пока что, никто не видел.

Преступная халатность. Они были сосредоточены на разворачивающейся сцене, не отводили взгляд от жезла. А я вышел из коридора у них за спинами — тенью, без звука.

Валевская заметила меня первой.

Её лицо на мгновение изменилось. Зрачки расширились.

Дашков понял что за спиной происходит что-то неладное, начал оборачиваться. Осознав свою ошибку, девушка тут же закричала, привлекая внимание:

— Эй! — заорала она. — Я всегда знала, что ты мудак! Вам всем конец! Твой жезл — дерьмо! Я сейчас вас всех прикончу!

Все взгляды дёрнулись к ней.

— Ну-ну, — с усмешкой протянул Дашков. — Показывай. Даю тебе право ударить первой.

Вероника сделала страшные глаза и начала формировать заклинание.

Медленно. Слишком медленно.

Судя по всему — резерв у неё был пуст уже давно. И для создания заклинания, она тянула силу из своей жизненной энергии. Губы побелели, глаза краснели от лопнувших сосудов.

Не удержав, осыпавшееся безвредными искрами, плетение, Валевская охнула, схватилась за сердце.

Окружавшие её враги рассмеялись.

А я был всё ближе.

Приближался без лишнего шума. Шаг