Он перевёл дух и продолжил.

— Там, где проходит второй путь, есть большой сенот. Не такой, как в Чичен-Ице, но тоже глубокий и тёмный. Возле него находился когда-то очень давно древний город майя, затем заброшенный. Но мы о нём знаем. Это был наш город, народа Ишканхи.

При этих словах в его голосе послышалась гордость.

— Там растут сейбы, священные деревья, что соединяют небо, землю и подземный мир. И махагони — красное дерево, которое древние называли акаху. Из него наши предки вырезали только идолов, потому что само дерево считалось божеством, и есть остатки рощи древних какао. Возле сенотов, как этот, майя выращивали священные деревья какао много веков назад. Жрецы крусоб боятся этого места. Говорят, там до сих пор живут духи предков и алюксы, что не простили им предательства.

Я задумался. Древний город, заброшенный сенот, роща какао, духи-хранители… Это звучало как страница из книги легенд, но я уже знал, что в этих джунглях легенды часто оказываются реальностью.

— Почему же крусобы боятся туда ходить, если они поклоняются древним богам? — спросил я. — Чак, Кими — разве это не те же Боги, что жили здесь веками?

Кан Эк покачал головой.

— Они выбрали только тех богов, что дают силу для войны. Чака — чтобы он посылал дождь на их поля и гром на врагов. Кими — чтобы смерть косила их противников. Но они забыли Юм Кааша, бога маиса, что даёт жизнь. И оскорбили духов предков, что живут в сенотах и пещерах. Алюксы не прощают тем, кто рубит лес без спроса и не оставляет подношений. Крусобы рубят лес для своих крестов, не спрашивая разрешения. Они продают священное красное дерево чужакам, креолам из чужой страны Гондурас, что находится дальше. Поэтому духи прокляли это место. Тот, кто войдёт туда с плохими мыслями, может не выйти.

Я посмотрел в ту сторону джунглей, где, по словам Кан Эка, находился этот путь. Солнце клонилось к закату, и в сгущающихся сумерках сельва казалась особенно таинственной и враждебной.

— Если мы пойдём этим путём, — спросил я, — ты сможешь провести меня? Не боишься духов?

Кан Эк усмехнулся. Впервые за всё время я увидел на его лице нечто похожее на улыбку.

— Я из Ишканхи. Мы никогда не предавали духов. Мой дед приносил подношения в том сеноте, и его дед тоже. Духи знают меня. Они не тронут.

Он помолчал и добавил.

— А тебя, Барра, я не знаю. Но ты дерёшься с крусоб. Ты убивал их. Духи это видят. Может, и тебя не тронут.

— Значит, идём вторым путём, — решил я.

Мы двинулись дальше, углубляясь в те места, где тропы не было вовсе. Кан Эк вёл меня через заросли, ориентируясь только на свои внутренние маяки, и через полдня пути сельва начала меняться.

Деревья становились старше, их стволы толще, кроны выше. Воздух сделался ещё более влажным, тяжёлым, пропитанным запахом мха и грибов. Где-то впереди послышался шум воды — не ручья, а что-то более глубокое, раскатистое.

— Сенот, — коротко сказал Кан Эк.

Вскоре мы вышли на край огромной воронки, поросшей по краям буйной растительностью. Внизу, метрах в двадцати под нами, чернела вода, тёмная, почти непроглядная, отражающая редкие лучи заходящего солнца. Стены сенота отвесно уходили вниз, увитые корнями деревьев, что росли наверху. Где-то в глубине ухнула птица, и эхо долго гуляло по воде.

— Здесь начинается древний город, — прошептал Кан Эк, указывая вперёд.

Среди зарослей я начал различать очертания. Сложенные из камня стены, почти полностью скрытые мхом и лианами. Разрушенные пирамиды, поросшие деревьями, чьи корни оплетали древние камни. Площади, заваленные обломками, где сейчас росли сейбы, пробивающие корнями каменную кладку.

Мы шли среди руин, и с каждым шагом груз времени давил всё сильнее. Здесь чувствовалось присутствие чего-то древнего, могущественного, нечеловеческого. Кан Эк остановился у подножия небольшой пирамиды и указал вниз.

— Там пещера ягуаров.

Я посмотрел в тёмный провал, зиявший у основания каменной кладки. Оттуда тянуло сыростью и чем-то ещё, сладковатым, тяжёлым запахом, от которого по спине пробежали мурашки.

— Войдём? — спросил я.

— Надо, — кивнул индеец. — Через пещеру короткий путь к задней стороне Чикинцота. Если она свободна.

Кан Эк достал свой нож, я проверил оружие, и мы шагнули в темноту. Внутри пещеры царил сырой, тяжёлый полумрак. Свет снаружи проникал только у входа, дальше начиналась непроглядная чернота. Мы зажгли факелы, которые Кан Эк предусмотрительно захватил с собой: сухие ветки, обмотанные промасленной тканью. Ткани у нас оказалось совсем немного и поэтому факелы долго гореть не будут, но и пещера вроде как не должна оказаться сильно большой.

Пламя выхватило из тьмы стены, покрытые известковыми натёками. Сталактиты свисали сверху, как зубы гигантского чудовища. С каждым шагом пещера расширялась, превращаясь в огромный зал.

И тут я увидел их.

На стенах, на каменных выступах, везде, куда падал свет, виднелись изображения ягуаров. Вырезанные в камне, нарисованные чёрной и красной краской, они смотрели на нас со всех сторон. Хищники скалили зубы, изгибались в прыжке, терзали человеческие фигуры. Глаза их, выложенные зелёным камнем, блестели в свете факелов, создавая жуткое впечатление, что они следят за каждым нашим движением.

— Алтарь ягуаров, — прошептал Кан Эк, и эхо разнесло его шёпот по всему залу.

В центре пещеры возвышался каменный постамент — массивная глыба, обработанная руками древних мастеров. А на ней… Я замер, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Из алтаря торчали каменные ножи. Несколько десятков, а может, и сотня — длинные, тонкие, обсидиановые лезвия, направленные остриями вверх, в темноту пещеры. Некоторые были целыми, другие сломанными, но все они создавали жуткое впечатление леса из каменных зубьев.

Под ножами, у основания алтаря, чернели пятна. Я не сразу понял, что это, но запах подсказал, что кровь. Старая, въевшаяся в камень, смешанная с копотью факелов и ещё чем-то, что я не мог определить.

Кан Эк подошёл к алтарю, опустился на колени и замер, шепча что-то на своём языке. Потом достал из-за пазухи маленький узелок, высыпал на камень несколько зёрен маиса и капнул мёдом из фляги.

— Алюксам, — пояснил он, поднимаясь, — чтобы проводили нас дальше.

Я стоял, не в силах отвести взгляд от каменных ножей. В голове крутилась одна мысль: сколько же жизней принял этот алтарь? Сколько людей умерло здесь,