странную одежду, смотрел на неё с откровенным подозрением. Он вообще не привык доверять вещам, которые делают белые.

Но после того, как я надел на себя получившийся защитный костюм, вывел в ближайшие заросли и спрятался там буквально в двух шагах, он оценил мою затею. То бишь, не мою, а из моего мира, но не суть. Глаза индейца расширились, когда он понял, что я буквально растворился в листве прямо у него перед носом.

— Хорошая магия, — коротко сказал он на своём ломаном испанском. Впервые за всё время знакомства я увидел в его взгляде нечто похожее на уважение.

Вооружив его однозарядной винтовкой и моим запасным револьвером, мы тронулись в путь на следующий день. До сельвы мы шли почти целые сутки, и с первыми лучами солнца следующего дня углубились в неё. Кан Эк шёл впереди, я шагал следом, стараясь ступать точно в его следы. Через час тропа, по которой мы двигались, исчезла совсем. Дальше начиналось царство, где не ступала нога белого человека.

Сельва встретила нас стеной зелени и влажного, тяжёлого воздуха, который облеплял кожу липкой плёнкой. Гигантские деревья вздымались к небу на сорок, а то и пятьдесят метров, переплетаясь кронами в сплошной полог, сквозь который солнечный свет пробивался лишь редкими косыми лучами.

Внизу царил вечный полумрак, сырой и душный, как в бане. Стволы сейб, священных деревьев майя, покрытые острыми шипами, уходили ввысь мощными колоннами. Лианы, толстые, как рука, и тонкие, как бечёвка, свисали отовсюду, цеплялись за одежду, путались под ногами.

Здесь всё жило, дышало, двигалось. Воздух звенел от криков обезьян-ревунов, чьи истошные вопли разносились по лесу, заглушая даже шум ветра. Их звали так не зря: когда десяток этих тварей начинал свой концерт, казалось, что сам лес готов обрушиться тебе на голову. Где-то в вышине перекликались яркие попугаи ара, вспыхивая в зелени красными и синими перьями.

Кан Эк двигался бесшумно, как призрак. Он не прорубал дорогу мачете без нужды, а просачивался сквозь заросли, раздвигая ветви, обходя колючие кусты, переступая через корни, что змеями выползали из влажной земли. Я старался копировать его движения, но получалось плохо. То ветка хрустнет под ногой, то лиана зацепит за плечо.

— Тише, — шипел индеец, оборачиваясь. — Здесь всё слышно. Всё.

Я кивал и старался ещё больше.

К полудню мы наткнулись на ручей. Вода в нём была тёмная, почти чёрная от листвы, но чистая и холодная. Кан Эк опустился на корточки, долго всматривался в воду, потом зачерпнул ладонью, понюхал и кивнул.

— Пить можно, но не долго. Здесь крокодилы.

Я замер.

— Крокодилы? В ручье?

— Малые. Морозо? Моросо? — он пытался подобрать слово. — Метр, два. Любят лежать на берегу. Не видно. Прыгают быстро.

— Кайманы, — догадался я.

Кайманы. Мелкие, но зубастые твари, которых лучше не злить. Я осмотрел берега. Вроде чисто. Напились быстро, наполнили фляги и двинулись дальше.

Чем глубже мы уходили, тем гуще становилась сельва, и тем больше она напоминала мне зверинец, где всех обитателей выпустили из клеток. Кан Эк вдруг замер, подняв руку. Я застыл на месте. Индеец медленно повернул голову, прислушиваясь. Потом ткнул пальцем вверх.

Я поднял глаза и похолодел.

Метрах в трёх над нашими головами, свернувшись кольцами на толстом суку, лежала змея. Большая. Очень большая. Толщиной с мою руку, длиной, наверное, метра четыре. Удав, понял я. Не ядовитый, но, если обовьёт, то костей не соберёшь. Она смотрела на нас немигающим взглядом, раздвоенный язык то высовывался, то прятался обратно.

Кан Эк медленно, очень медленно, попятился, я сделал то же самое. Мы отошли шагов на десять, и только тогда индеец позволил себе выдохнуть.

— Ей не надо мешать, — сказал он. — Если не тронешь, и она не тронет.

Я кивнул, вытирая пот со лба. Дальше пошли ещё осторожнее. С каждым часом лес открывал нам свои тайны. Вот на дереве, замаскированный под сук, застыл древесный козодой — птица с раскрытым ртом, похожим на пасть лягушки. Вот в листве мелькнула мордочка носухи, любопытной и нахальной, но тут же исчезла, почуяв чужаков. Пауки, огромные, мохнатые, плели свои сети между стволами, и я пару раз с ужасом замечал, что прохожу в сантиметре от них. Муравьи, чёрные и красные, сновали по стволам непрерывными колоннами, и Кан Эк предупредил, чтобы я не вздумал на них наступать.

— Куаххок, — сказал он. — Огненные муравьи. Кусают, как огонь, потом болит, долго болит.

К вечеру мы вышли к небольшой поляне. Кан Эк осмотрел её, обошёл по кругу, принюхиваясь, и наконец кивнул.

— Здесь ночуем. Костер не разводим. Слишком близко.

Я не спорил. Достал сушёное мясо, отрезал по куску. Ели молча, прислушиваясь к каждому шороху. Ночная сельва зазвучала иначе: где-то ухала какая-то тварь, в кустах возились мелкие зверьки, а сверху доносился странный свист, это летучие мыши вылетали на охоту.

Кан Эк сидел неподвижно, как каменное изваяние, и смотрел в темноту. Я последовал его примеру, где-то там, в глубине зелёного ада, нас ждала наша цель — индейское селение Чикинцот, и мы должны до неё добраться незамеченными.

Ночью мы дежурили по очереди, поделив её пополам. Это была не первая моя ночь в сельве, и я уже привык к звукам ночных джунглей, порой весьма пугающим. Однако бояться здесь следовало скорее не тех, кто издавал громкие звуки, а тех, кто казался незаметным и производил едва уловимые шорохи.

Моя половина выпала на вторую часть ночи. Кан Эк бесшумно тронул меня за плечо, и я мгновенно открыл глаза, навык, выработанный ещё в той, прошлой жизни. Индеец молча кивнул и отполз на своё место, свернувшись клубком у корней огромного дерева. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким, он умел засыпать мгновенно, как зверь.

Я сел, прислонившись спиной к шершавому стволу, и вслушался в ночь.

Сельва не молчала никогда. Где-то вдали ухал ягуар, издавая низкий, гортанный звук, от которого по спине пробегали мурашки. Ему вторили обезьяны-ревуны, но их крики звучали приглушённо, словно доносились из другого мира. Ближе, в кустах, возились какие-то мелкие твари, то ли грызуны, то ли ночные птицы. Над головой, в кронах деревьев, что-то шуршало и попискивало, это летучие мыши вели свою охоту.

Самым опасным звуком было отсутствие звуков. Если вдруг замолкали цикады, если переставал шуршать подлесок, значит, рядом прошло что-то большое и хищное. Я вслушивался в тишину, как радист в эфир, готовый в любой момент вскинуть