Но ночь прошла спокойно, за исключением одного момента, когда мне показалось, что ко мне стал приближаться какой-то зверь или человек, я насторожился и, подобравшись, изготовился к стрельбе. Словно поняв, что ему угрожает, зверь или человек исчез в темноте, так и не показавшись мне.

Утро едва забрезжило, когда мы уже были на ногах. Серый рассвет пробивался сквозь плотный полог листвы редкими косыми лучами, в которых плясали мириады мошек. Воздух стоял влажный, тяжёлый, пропитанный запахами прелой листвы.

Мы развели совсем небольшой костёр — ровно настолько, чтобы поджарить найденную еду. Кан Эк, пока я собирал хворост, успел поймать змею. Небольшую, тонкую, с красивым узором на спине. Одним точным движением он прижал её палкой к земле, потом отсек голову ножом и ловко содрал шкуру, словно делал это всю жизнь.

Через несколько минут на углях уже шипело белое мясо, нарезанное кусками и нанизанное на прутья. Запах стоял такой, что у меня потекли слюнки, несмотря на все мои сомнения.

Кан Эк протянул мне готовый кусок на широком листе.

— Ешь, — коротко сказал он. — Хорошая еда. Сильная.

Я посмотрел на змеиное мясо. Оно напоминало курицу, только белее и плотнее. Запах источало приятный, чуть сладковатый.

— Спасибо, — ответил я, качая головой. — В другой раз. Не привык я к такому с утра.

Индеец пожал плечами и с аппетитом принялся за еду, обгладывая косточки и довольно жмурясь. Я же достал свои припасы: сушёное мясо мачака, твёрдый сыр, пару лепёшек, оставшихся со вчерашнего дня. Запили всё кипячёной водой из фляг, куда я добавил по щепотке порошка какао, так делали местные, чтобы вода не казалась пресной.

— Скоро будем на месте, — неожиданно сказал Кан Эк, доедая последний кусок. — К вечеру, если идти быстро.

— А если осторожно?

— Завтра утром.

Я задумался. Риск наткнуться на дозоры крусоб возрастал с каждым шагом. Но и тянуть время не хотелось.

— Идём быстро, но тихо. Если заметим следы, сразу замираем. Решение принимаю я.

Кан Эк кивнул, закинул рюкзак на плечи и, не говоря больше ни слова, скользнул в заросли. Я двинулся следом, стараясь ступать точно в его следы. Утро вступало в свои права, и сельва проснулась окончательно. Где-то закричали попугаи, и тут же замелькали в листве разноцветными вспышками своих ярко раскрашенных тел, а обезьяны начали свою вечную перекличку. Воздух нагревался с каждой минутой, становясь всё более влажным и тяжёлым. Мы шли молча, каждый думал о своём. Я о том, что ждёт нас в Чикинцоте, Кан Эк о чём-то своём, индейском, что пряталось за его непроницаемым лицом.

Весь день прошёл в напряжении. Мы обнаружили многочисленные следы индейцев, и чем дальше мы продвигались в сторону деревни, тем чаще они нам попадались. Сначала примятые листья и сломанные ветки, потом уже отчётливые отпечатки босых ног на влажной земле. Вскоре мы стали ещё более осторожничать, двигаясь медленно, прислушиваясь к каждому шороху, пока Кан Эк не остановился и не подал знак держать совет.

За эти пару дней мы с ним немного привыкли друг к другу. Он называл меня Барра, наверное, ему так нравилось. Я не возражал, хотя уже основательно привык к обращению «сеньор». Но джунгли есть джунгли, тут не до пафоса и не до чинопочитания, тем более, когда мы вдвоём.

Кан Эк присел на корточки прямо на голую землю, прикрытую слоем прелой листвы. Я последовал его примеру. Он долго молчал, вслушиваясь в лес, и только убедившись, что вокруг тихо, заговорил.

— Барра, я вижу, что ты умеешь двигаться по сельве и ты осторожный человек, — сказал он на своём ломаном испанском.

Это было самое длинное предложение, которое я от него слышал. Я, ни слова не говоря, одним только взглядом дал ему понять, что внимательно слушаю. Индеец испытующе глянул на меня, словно убеждая сам себя, что со мной стоит иметь дело, и продолжил, так же скупо роняя слова.

— К Чикинцоту есть два пути. Один опасный, но простой. Другой опасный и непредсказуемый.

Сказав эти слова, Кан Эк снова замолчал, пристально глядя на меня. Я ждал, не торопил. В джунглях молчание часто стоит больше, чем слова.

— Если есть два пути, значит, есть выбор, — ответил я наконец. — А если есть выбор, и ты о нём говоришь, значит, выбор непростой. Я слушаю тебя, Кан Эк. Говори о том, что думаешь, и чем отличаются эти два пути.

Кан Эк покачал головой в такт моим словам, которые мне пришлось повторить два раза, причём второй раз значительно медленнее, чтобы он понял. После этого он продолжил, цедя слова, как капли из старой губки.

— Первый путь хорошо охраняется. Все тропы к нему перекрыты постами крусоб. Нам тяжело пройти мимо них незамеченными. Прорваться к селению будет трудно. Нас двое, это поможет, но у них есть жрецы Говорящего Креста. Это плохо. Они видят ночью, могут увидеть нас.

Я кивнул, обдумывая услышанное.

— А второй путь?

Кан Эк понизил голос, хотя вокруг никого не было.

— Второй путь охраняется плохо. Жрецы не любят там появляться из-за алтаря алюксов — духов майя. Крусобы предали духов майя, и теперь духи мстят им. Но жрецы предали и Хесуса Кристо, и потому они воюют против Мексики.

Я нахмурился, пытаясь понять связь.

— Подожди, Кан Эк. Ты говоришь, они поклоняются кресту, но при этом предали Христа?

Индеец покачал головой, поправляя меня.

— Они веруют в древних богов, что воплотились в говорящие кресты. Об этом им вещает Нохоч Пата — Великий Отец, и Пата Полин — Толкователь крестов. Они поклоняются Богу смерти Кими, его ещё называют Ах Пуч, и Чаку — Богу грома и дождя. Кресты для них — только голоса этих богов.

Я вспомнил то, что рассказывал падре Антонио о синкретическом культе крусоб. Христианство там смешалось с древними верованиями, породив нечто чудовищное и фанатичное.

— А кто такие алюксы, Кан Эк?

Глаза индейца чуть заметно потеплели, когда он заговорил о них. Впервые за всё время я увидел на его лице не настороженность, а что-то похожее на нежность.

— Алюксы — это маленькие духи, ростом они по колено взрослому человеку, а одеты, как маленькие майя. Они считаются у нас хранителями природы: полей, лесов, пещер и сенотов. Если построить им маленький домик — кахталь алюкс — на своей мильпе, они станут охранять урожай, звать дождь и отгонять воров. Но