и дружески мне улыбался. Что он здесь забыл? Меня охватил приступ паранойи. Я подозревал всю нашу группу и каждого человека в отдельности.

Сев, я попытался подавить несвойственные мне чувства.

– Вы рассказывали Стражу, что видели вершину… – Йон наклонился ко мне, оказавшись почти лицом к лицу. – И как ощущения?

– Как ощущения? – нахмурился я. – Даже не знаю, что сказать.

– Да ладно вам, Гарольд! Не смущайтесь. Давайте не будем прикидываться, что мы с вами в прежнем мире. Каждым из нас владеет тяга, мы все стремимся наверх. Рассказывайте, как вас приняла вершина.

Я отвернулся. Стало не по себе, словно Йон пытался мной воспользоваться и проникнуть в мысли, которыми мне совсем не хотелось делиться.

Я заставил себя вспомнить разговор со Стражем. Если мы не будем бороться с недоверием друг к другу, все кончится плохо.

– Я ощутил там… – пробормотал я, подбирая слова, – голод. Настоящий, страшный голод! Будто не ел пару дней, а наверху накрыт шведский стол с самой замечательной едой, и до него рукой подать. Я физически жаждал там оказаться.

Йон кивнул, словно не видел в моих словах ничего необычного. Снаружи вновь засвистел ветер.

– И все же вам удалось устоять, и вы сумели вернуться в лагерь. Поразительно, как работает человеческий мозг! – широко улыбнулся антрополог. – Просто поразительно. Бывает, все кажется таким простым и незамысловатым, а потом вдруг понимаешь: что-то упустил. Так ведь нередко происходит: порой нужно, чтобы кто-то перевернул мир с ног на голову – как картину, или переставил буквы в знакомом слове, и появляется новый смысл, хотя иногда он новый только для вас.

Я нахмурился. Возможно, сказывалась усталость, но я решительно не мог понять, к чему клонит Йон. Он встал, подперев головой потолок палатки, и я ощутил укол страха: вдруг нападет, повалит меня на пол и задушит?

– Вы произвели на меня впечатление, Гарольд, – сказал Йон, нависая надо мной. – Больше пока ничего говорить не буду, но надеюсь, что так будет и впредь.

Томас зашевелился и издал тихий вздох. Йон снова улыбнулся, откинул полу палатки и вышел на улицу. Снаружи ворвался ледяной воздух со снегом, и я поспешил застегнуть замок.

Обернувшись, обнаружил, что Томас очнулся и пытается приветствовать меня улыбкой. Мышцы лица ему не повиновались, и улыбка превратилась в мучительную гримасу.

Я подобрался поближе, сел и обхватил руками колени, чтобы не так мерзнуть. На Томаса было больно смотреть, и все же я не стал его расстраивать и взгляд не отвел.

– Гарольд, – тихо и невнятно пробормотал он, – как приятно вас видеть… По-моему, я скоро покину этот мир.

– Не придумывайте, Томас. Мы эвакуируем вас вниз, и лекарства позволят…

Он слабо махнул рукой, и я замолчал. Даже столь легкое движение далось бедняге с огромным трудом.

– Вы знаете не хуже меня: в ближайшее время никто с горы не спустится. Я не питаю ложных надежд. Но я не расстроен. Счастлив, что вы пришли.

– Не шутите так, Томас.

– Так угодно Богу.

Его заявление заставило меня скривиться.

– Что вы говорите? Богу угодно, чтобы вы умерли от горной болезни на полпути к вершине?

Томас опирался на рюкзаки за спиной, которые поддерживали его, как подпорки, не дающие упасть разрушающемуся зданию. Он поднял умиротворенный взгляд к потолку.

– Это необходимо. Видите ли, моя вера не всегда была непоколебимой, и теперь я понял почему. Слишком легко все складывалось в жизни, мой путь казался очевидным. Теперь я знаю: чтобы утвердиться в вере, нужно пожертвовать собой, вручить душу в руки Господа.

Я видел, как Томас напрягает мышцы шеи, не давая голове упасть на грудь. Меня бесила его безмятежность.

– Нас призвали испытать свою веру, Гарольд. Как Авраама. Я должен спокойно принять неожиданный удар судьбы и тем самым доказать, что верю в божий замысел.

– Томас, неужели вы не понимаете, какой бред несете? – воскликнул я, сжав кулаки.

Руки так и чесались отвесить ему пощечину, каким бы он ни был больным и несчастным. Опять гора? На сей раз гнев пробрался гораздо глубже, чем обычно.

Я отпрянул, опасаясь сам себя, однако Томас сжал слабыми пальцами мое запястье.

– Моя жизнь потребовалась для великих, возвышенных замыслов, и я с удовольствием принимаю этот удел. Всегда стремился к счастью.

– О чем вы говорите? Бог хочет, чтобы вы приняли мучительную смерть? Так он испытывает вашу веру?

Я смутно понимал, что перешел на крик. Следовало сделать несколько глубоких вдохов, подавить гнев, но я не мог. Вернее, не хотел. Томас действительно нес полную чушь, и моя злость была совершенно оправдана. Я не находил в своем поведении ничего предосудительного.

– История Авраама – бред! Если принять ее на веру, значит, либо Бога нет, либо он изо всех сил старается вставлять нам палки в колеса. Он как злобный мальчишка с увеличительным стеклом, пытающийся поджечь произведение искусства. – Я ткнул пальцем в грудь Томаса. – Разве то, что он с вами сделал, похоже на любовь?

Томас захлебнулся тихим слабым кашлем, и это усилие заставило его содрогнуться всем телом. Он начал хватать ртом воздух, и я поднялся. Стоял над ним, покачиваясь с пятки на носок и дрожа от злости.

– Гарольд… – едва слышно прошептал Томас. – Даже сам Иисус думал, что Господь его покинул.

– Это несправедливо! – закричал я, и годами сдерживаемая ярость вырвалась наружу. – Неужели нам предначертано быть игрушками в руках Бога? Он может их использовать как угодно, а затем выбрасывать, когда сочтет нужным?

Я опустился на колени, схватил Томаса за плечи и притянул к себе. Он должен понять, должен!

– Черт возьми, Томас, это ненормально! Как вы не понимаете? – Я хорошенько его встряхнул. – Почему вы не понимаете?

Я продолжал трясти закрывшего глаза Томаса и отпустил, лишь когда его дыхание вдруг стало мелким и частым.

– Э-э-э… Томас?

Он задохнулся, потом захрипел и затих.

– Томас!

Его голова вяло упала на рюкзаки, лицо, обычно такое оживленное, теперь было расслабленным, глаза закрылись, все морщинки разгладились. Я в панике схватил несчастного за руку, однако пульс не прощупывался.

Томас умер.

От гнева не осталось и следа. Я отшатнулся от трупа, в ужасе глядя на дело своих рук. Не знаю, долго ли так сидел. Не плакал, не кричал, не звал на помощь, просто застыл на месте, словно онемев, рассматривая свою искалеченную кисть.

Снаружи завывал ветер.

Томаса убила гора, то есть она заставила меня его убить.

Нет, вранье! Я сознательно поддался гневу. Столько лет держал чувства под замком, что на сей раз просто желал выплеснуть злость. Мне нравилось ощущать, как она во мне