речи, мы уставились в пропасть, куда полетел труп несчастного. Я вздрагивал всякий раз, когда он бился в полете о камни, и звук каждого удара все больше разжигал во мне ярость.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Беттан, отворачиваясь от обрыва. – Может, теперь займемся тем, для чего мы сюда забрались?

Пройдя мимо меня, он направился к своей палатке.

Я кинулся вслед, хрустя смерзшимся снегом, и, схватив его за плечо, развернул к себе.

– Они были людьми, вы, самовлюбленный ублюдок! Они были нашими друзьями! Не надо вести себя так, будто вы тут единственный герой, который…

– Да я и есть герой, Гарольд, – презрительно бросил он. – Другие всю жизнь пытаются добиться того, что удалось мне.

Я расхохотался ему в лицо.

– Вы смешны, Беттан!

Он покачал головой, скривив губы.

– Знаете, в чем сила? Вовсе не в масштабах личности. Сила – это когда хватает смелости осознать, что именно ты управляешь собственной жизнью. А вот такие люди, как вы, – ткнул он меня пальцем в грудь, – настоящие трусы: они до смерти боятся, как бы не пришлось отвечать за свои действия. Поэтому они изобретают богов, выдумывают всякие сложности и призывают на помощь политику или прочую ерунду, делая вид, будто именно они все контролируют. Вы думаете, я участвую в экспедиции только из-за умения неплохо лазать по горам? Чушь собачья, Гарольд! Я хозяин своей судьбы, потому что у меня есть воля, потому что я так решил, а все остальное никакого значения не имеет.

Он развернулся, оставив меня в полном смятении. Я посмотрел на остальных. Палмер и Страж вели себя так, будто ровным счетом ничего не слышали. Наоко пожала плечами, словно хотела сказать: «А чего ты ожидал, Гарри?»

Йон куда-то незаметно исчез.

Пишу тебе письмо, хотя уже ночь и следовало бы лечь спать. Увы, в палатке смертельно холодно, заснуть все равно не удастся. Мороз проникает и сюда, и ты уже ни о чем не можешь думать, кроме того, как бы согреться. Помогает полная сосредоточенность на работе.

Внутри у меня установлен единственный на всю экспедицию складной столик, который тащил с собой Миллер. На него я выложил сделанные Полиной фотографии. Начинаю потихоньку в них разбираться. Путеводные нити цепляются одна за другую, пересекаются, как орбиты планет. Я уже вижу нужный маршрут – гора открывает свои тайны под моим натиском.

Кстати, кто-то явно побывал в моей палатке. Этот человек очень старался сложить снимки в том же порядке, как я их оставил, и все равно я заметил разницу. Незваный гость порылся в вещах и проверил, чем я так упорно занимаюсь. И что хуже всего, Хэтти, я не могу об этом никому рассказать. Заподозрить можно любого из наших. Каждый мог измениться под влиянием горы.

Мне следует быть осторожным, наблюдать решительно за всеми.

В итоге мы договорились идти дальше к вершине, однако, как мне кажется, причины тут у каждого свои. Да, мы все ощущаем зов, неумолимый голод, который тянет нас наверх. Мои резоны понятны: я ведь давно считаю, что для меня в мире ничего не осталось. Он стал совершенно стерилен, и последние десять лет были заполнены тщетными попытками найти смысл в жизни.

Впервые за эти годы я начал ощущать слабый проблеск надежды. Ужасно боялся вновь встретить Наоко, но сегодня долго за ней наблюдал. Мы провели некоторое время рядом друг с другом, и во мне проснулись чувства, которых я не испытывал с тех пор, как ее покинул.

Молюсь, чтобы мне удалось спасти ее из этого ужасного места, вытащить отсюда живой до того, как мы тут все сойдем с ума, пока нас не убьют свои же товарищи или не разорвут на куски первобытные существа.

После того, что мне довелось увидеть, любой здравомыслящий человек давно спустился бы в нижний лагерь, сел в вертолет и был таков.

Однако и подъем, и спуск здесь означают нечто большее, чем просто физическое усилие – гора напоминает мне ленту Мебиуса. Она перекручивается, и начинает казаться, будто в ней две стороны, а на самом деле одна. Несмотря на все грозящие нам опасности, я понимаю, о чем говорила Наоко, утверждая, что вариант уйти с горы исключен. Единственный путь отсюда лежит наверх, сквозь пульсирующие складки пространства и аномально текущее время.

Больше не могу отрицать ни зова горы, ни голода.

Мы должны подняться на вершину.

Там нас ждет разгадка.

Январь/февраль

(если не ошибаюсь)

Где-то на горе

Дорогая Харриет!

К утру у меня родился план. Снимки лежали передо мной на полу, распределенные в строгом порядке. Где-то пришлось наложить их друг на друга, чтобы восстановить фотографическую копию стены из подземелья.

Сперва было сложно сосредоточиться, я никак не мог отделить в сознании образ пещеры от испытанных в ней ужасов – безумия Джета, убийства Полины и ощущения, что сам схожу с ума. Я переживал: не повлияли ли на нас левиафаны больше, чем нам уже известно? Задумавшись о поведении Беттана на похоронах, я задал себе два вопроса: можно ли ему теперь доверять? Можно ли доверять любому из нас?

Необходимо было забыть обо всем, кроме выкладывания мозаики из снимков и решения вырисовывающегося уравнения.

Полина успела сказать, что складки не работают подобно двухсторонним порталам, но представляют собой цепь, что и подтвердил мой побег. Нанесенная на стену пещеры карта свидетельствовала: расположение и назначение порталов не меняется со временем. Если предположить, что, пройдя через складку пространства туда, а затем обратно, ты попадаешь в третье место и так далее, то перед нами непрерывная дорога из прыжков сквозь измерения. При таком раскладе карта начинала обретать смысл.

Я сумел различить четыре повторяющиеся графологические модели, перетекающие друг в друга. Они предстали передо мной вполне отчетливой схемой, и с ее помощью я мог расшифровать каждый узел цепи. Полина решила, что они обозначают конкретное местоположение, и я не собирался оспаривать последние выводы женщины, которой восхищался всю сознательную жизнь. Учитывая склонность горы к изменениям по мере продвижения вверх по склону, я остановился на следующей гипотезе: четыре модели представляют собой разные уровни горы – верхний, средний, нижний и, наконец, пещеры.

Самым недвусмысленным символом мне показался узел, напоминающий центр вращающейся галактики, от которого тянутся связи во все стороны. Холодный ветер пронизывал палатку, и я вздрогнул, глядя на рисунок. Судя по всему, этот узел и есть вершина.

Каждое из моих допущений, взятое по отдельности, выглядело довольно шатким, и я отдавал себе в этом отчет, Хэтти.