Поэтому я и убил Томаса.

Взяв его за руку, я против своей воли произнес молитву. За последние сутки уже второй человек при мне отдает богу душу… С этими мыслями я вышел из палатки и побрел, сгибаясь под ледяным ветром, к центру лагеря – сообщить остальным.

Вечером, дождавшись начала заката, мы устроили похороны Полины и Томаса. Церемония получилась неловкой и напряженной. Мы знали, что чудовища предпочитают темноту, но в то же время они опасались огнестрельного оружия. Миллер, Страж и Палмер вооружились до зубов. Солдат крепко сжимал винтовку, остальные двое держали дробовики. На поясе у всех висели кобуры с пистолетами, а у Стража еще и связка гранат. Понятия не имел, что они набрали в экспедицию такое количество оружия.

Я то и дело поглядывал вдаль – не появится ли Джет? Каждое дуновение ветра, каждый хлопок отстегнутой полы палатки заставлял меня вздрагивать.

Джет знал, где находится лагерь, и на открытой местности мы были тем более уязвимы.

Тело Томаса положили на выступ горы, рядом с обрывом. Еще одно погребение во льдах… Мы договорились, что скажем несколько слов, а потом столкнем тело в пропасть. Оно упадет в заснеженные глубины, замерзнет и затеряется в просторах горы. Я поймал себя на мысли: вероятно, именно такого конца желал Томас.

В глубине души я чувствовал, что следовало устроить символические похороны и для Джета. Он тоже стал моим другом, и я отчетливо понимал: того человека, с которым мы были знакомы, уже нет, точно так же, как людей, память которых мы решили сегодня почтить. Но Джет оставался нашей невысказанной болью, и никто не хотел бередить эту рану.

Я заранее условился с остальными, что произнесу прощальную речь. Мне казалось, что подобный ритуал будет уместен, однако, пытаясь обдумать свое выступление, я не мог найти подходящих слов. Большую часть дня корил себя за содеянное.

Наоко твердила, что моей вины тут нет – Томас так и так умер бы, – а я все равно видел его закрывающиеся глаза, слышал, как кричу на него. В гневе вытряс из несчастного последние остатки жизни…

Не могу не думать об убеждениях Томаса. Не сомневаюсь, что часть сказанного им – чистая правда. Гору здесь действительно поставила какая-то высшая, недоступная нашему пониманию сила, в этом я теперь уверен. Не знаю, Бог ли это в том смысле, как меня учили, или нечто иное. Подозреваю, что это слишком упрощенное объяснение, притянутое за уши от неспособности разобраться.

Мы встали полукругом у тела Томаса и, склонив головы, почтили память ушедшего минутой молчания. Ветер слегка утих, и из-за набежавших облаков было не так холодно. Я все никак не мог выкинуть из головы слова Томаса: Я всегда стремился к счастью.

Мог ли я сказать о себе то же самое? Думал ли я вообще о счастье в течение последних десяти лет?.. Чуть приподняв голову, я покосился на остальных. Палмер и Страж стояли немного поодаль с усталыми, ничего не выражающими лицами, поглядывая то на меня, то на обледеневшие скалы за моей спиной.

Беттан сегодня выглядел не так, как всегда: куда-то девалось его нахальное высокомерие, он стоял напряженный, с холодным взглядом.

Наоко смотрела себе под ноги. Я несколько секунд наблюдал, как взволнованно она дышит, как развевается на ветру прядь ее волос, и на душе у меня вдруг стало теплее. Да, в свое время я познал счастье. Может, оно еще будет в моей жизни, хотя это чувство кажется мне оскорбительным по отношению к памяти о том, как мы были все вместе: я, Санти и Наоко. Собственно, и к воспоминанию о Томасе и о тех, кому я причинил боль. Если все эти люди что-то для меня значили и продолжают значить, я заслуживаю не счастья, а мучений. Я неправ, Хэтти? Разве не заслужил я эту боль?

Я вздрогнул, когда мой взгляд упал на Йона. Он единственный не склонил голову – напротив, восхищенно смотрел прямо на меня. Такое выражение можно увидеть на лице человека, впервые приехавшего на Большой Каньон. Я быстро отвел глаза, снова уперся взглядом в землю и приступил к последнему слову.

– Итак, сегодня мы здесь, чтобы попрощаться с двумя нашими товарищами. Они шли с нами бок о бок, делили все тяготы похода, а теперь их нет. – Мой голос звенел, словно натянутая струна. – Когда меня убедили принять участие в экспедиции, я не располагал особой информацией. Но началась она со смерти. Вероятно, я был наивен, полагая, что подобного больше не случится. Надеюсь, мы с вами будем вспоминать Полину и Томаса добрым словом за их мудрость и доброту. Не знаю, есть ли другая жизнь после смерти, однако уверен: если мы отсюда выберемся, эти люди будут жить в наших воспоминаниях как достойные представители рода человеческого.

– Как полные идиоты, – пробурчал Беттан.

Я запнулся посередине речи.

– Что… что вы сказали?

– Ни тот, ни другая не следовали самым элементарным указаниям, иначе остались бы живы. Они повели себя как последние кретины.

– Заткнитесь, Роджер, – одернула его Палмер. – Сейчас не время…

– Нет уж, – возразил я. – Пусть продолжает. Хочу послушать, что он пытается сказать.

Беттан посмотрел мне в глаза.

– Я пытаюсь сказать, что Томас решил скрыть признаки начинающейся горной болезни. Если бы я знал, наверняка можно было бы ему помочь. А Полина, так называемый гений, ушла из лагеря ночью без охраны, без оружия, не потрудившись меня предупредить. Пожалуйста – теперь она труп. Туда ей и дорога!

Я с отвращением покачал головой.

– Как вы смеете? Они не заслуживают ваших оскорблений!

– А вот и еще один глупец, – продолжил Беттан, указав на меня, – который выжил лишь по счастливой случайности. Теперь он читает нам мораль. Не желаю слушать эту чушь! Вы виновны в смерти Полины не меньше, чем она сама.

Я едва не пошатнулся – настолько меня поразило обвинение. Будто получил удар в лицо.

– Мы… мы здесь не для этого. Мы пришли почтить память товарищей, а не оскорблять их! Ваши выпады совершенно неуместны! – воскликнул я, сжав кулаки.

Беттан зло рассмеялся.

– Знаете, что здесь неуместно? Тратить наше время на двух кретинов, которые давно должны были отбросить копыта. Черт побери, да вы знаете их всего неделю, а изображаете тут, будто потеряли членов семьи! Я прилагаю все силы, чтобы совершить восхождение на самую опасную вершину на планете, а вы отрываете меня от дела!

Он двинулся в мою сторону и, дойдя до тела Томаса, бесцеремонно скинул его ногой со скалы.

Потеряв дар