— не от старости, а, очевидно, от привычки вглядываться и взвешивать. Взгляд ее, спокойный и пристальный, словно проникал в самую суть человека, не оскорбляя, но и не оставляя места для легкомыслия.

Волосы, темные с едва приметной проседью, были убраны по моде — завитые локоны обрамляли лицо, прочие же собраны в узел на затылке, украшенный ниткой мелкого жемчуга. В ушах мерцали серьги, а пальцы украшали драгоценные перстни.

Платье на ней было из плотного шелка светло изумрудного оттенка, с высоким лифом и узкими рукавами; по лифу и вдоль застежки шла тонкая серебряная вышивка. На плечи небрежно, но с изысканной точностью наброшена кашемировая шаль с кистями.

Одним словом — Анна Павловна знала себе цену. И цену другим, похоже, тоже.

— А, так вот ты какая, — слова она произносила легко и тягуче, точно подчеркивая, что все время мира пред ее ногами лежит и торопиться ей незачем. — Наслышана, наслышана.

Я низко поклонилась, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Помилуйте, барыня, я только делаю, что могу.

— А можешь ты, говорят, немало, — она окинула меня взглядом с головы до ног. — Александр Николаевич мне все уши прожужжал о твоих талантах. И Фридрих Карлович тоже.

Я еще ниже склонила голову.

— Это все милость Божья, барыня. После болезни чего только не бывает.

— Да, удивительное дело, — кивнула она. И вот поняла я по тону — не верит ни на грош. — В Петербурге только и разговоров, что о таких феноменах. Профессор из академии даже книгу пишет о подобных случаях.

Я все же снова на нее поглядела, хоть бы это и не было сильно по местному этикету. Стоило вовсе стоять согнувшись и в землю глядеть, пока барыня обратное не позволит.

Но я глянула. И та, заметив сию дерзость, дернула краешком губ. В улыбку. И в уголках глаз морщинки собрались, как если бы она и правда улыбалась.

— Главное, чтобы милость Божья не оказалась блажью, что затуманит твой разум неуместными новаторскими идеями.

— Что вы, Анна Павловна, ни в коем случае, — уверила я ее, поддерживая нарочито почтительный тон. — Все только с вашего, господского, дозволения.

— Моего? — она показательно улыбнулась. — Разве ж? Мне показалось, что всей задумкою руководит мой дорогой Александр Николаевич.

— Верно, барыня, — я снова поспешно кивнула, — не так выразилась.

— Ну что ж, — Анна Павловна чуть склонила голову, и в голосе ее зазвучала мягкая, но отчетливая настороженность, — пусть так. Только помни, деточка: в нашем доме все идет по заведенному порядку. Каждый знает свое место, каждый исполняет свой долг. Так и должно быть.

Она сделала паузу, дозволяя словам осесть в воздухе, а затем продолжила, глядя прямо на меня, но будто бы и сквозь меня. Точно вслух размышляла.

— Александр Николаевич… человек увлекающийся. Горячее сердце, пытливый ум. Порой ему кажется, будто он открывает новые земли, а на деле — лишь ходит по старым тропам, да не всегда замечает, куда ступает. Мы же, женщины, призваны хранить покой и равновесие. Не так ли?

Теперь она на меня поглядела прямо, словно снова вдруг заметив, что не одна здесь.

Я покосилась на Гаврилу, тот стоял со своим лицом непроницаемым, но я-то уже видела и чуть поджатые губы, и как пальцы его не расслабленно обмякшие, а в кулаки сложены. Значит, не показалось мне, что в словах барыни угроза посылалась. И Гаврила сие тоже понял.

— Потому и тебе, милая, стоит помнить: усердие похвально, но мера — превыше всего. Не позволяй ни себе, ни другим потерять ее. А я уж присмотрю, чтобы все оставалось… в надлежащих границах.

Она направилась дальше, а я почтительно ей вслед поклонилась.

Ну, могло и хуже быть.

 

Глава 24

 

К полудню праздник разгорелся во всю свою силушку. Солнце припекало, но ветерок с реки приносил прохладу, отчего в воздухе смешивались запахи свежескошенной травы, дыма от жаровен и сладковатой медовухи.

Господа пробыли на площади уже около часа, наблюдая за танцами и играми. Крестьяне тут расстарались вовсю, показывая, какие в селе есть танцоры. Девки в пестрых сарафанах высыпали первыми, взялись за руки, закружились по кругу. За ними, не желая уступать, парни принялись выбивать дробь каблуками, будто соревнуясь, кто отчетливей да задорней стукнет по доскам танцевального помосту.

Потом и вовсе затеяли деревенскую кадриль — простую, но веселую. Две пары становились друг против друга, переглядывались украдкой, то подходили вплотную, то отскакивали назад, ловко перешагивая и делая смешные полупоклоны. Девушки прятали улыбки в платочках, которыми то и дело в танце размахивали, а парни, расхрабрившись, пытались их “поймать” в конце фигуры с громкий дружным гаком, чем каждый раз вызывали одобрительный смех стариков. Аж земля дрожала от их выкриков, вот уж богатыри.

После кадрили завели “веточку” — быстрый, шумный круговой танец: девчата летели по кругу так легко, будто и не касались земли, а парни за ними носились, подвывая, чтобы подзадорить. У гармониста даже рука вспотела, пока он перебирал меха своей гармони, а бабки на скамьях согласно качали головами — мол, молодежь нынче что надо.

Господа сверху наблюдали благосклонно, некоторые улыбались, другие делали вид, что смотрят без особого интереса, но я-то видела — всем нравилось. Кому ж не понравится такой живой, настоящий людской праздник?

Пока они стояли на возвышении, бабы то и дело подбегали с угощением — кто с кренделем, кто с квасом, а самые смелые дети пытались шутками-прибаутками и разными хитрыми кувырканиями заработать грошик. Баре на то велись охотно, и от того малышня старалась пуще прежнего.

Фридрих Карлович перед отъездом успел подойти ко мне, расспросить опять о мельнице. Хотя мне показалось, что он суетно искал и какую другую тему, но ничего не смог сообразить. А я ему в том помогать не собиралась. Слишком много кругом было навострившихся ушей.

А осле разговора с барыней мне и вовсе чутка маятно сделалось.

“Знай свое место”, — вот что она мне сказать хотела. И сказала. И я то услышала. Сама же волей-неволей то и дело выискивала в толпе Александра Николаевича. И больно часто при том встречалась с ним взглядом.

— Завтра аккурат принесу для вас те самые мудреные трактаты, думаю, вам они покажутся забавными, как и мне в свое время, — Фридрих Карлович все еще продолжал настаивать на новой встрече.

— Лучше