таить. Именно сейчас, во всей этой деятельсной суете я ощущала себя живее всех живых. Точно вошла в свою колею. А еще осмелела. Теперь-то при мужиках вовсе глаз не опускала. И даже с барином, который каждый день на мельницу наведывался, хоть и держала почтительный тон, но лебезить перестала вовсе.

К моему удивлению, на третий день мужики уже не так зубоскалили. А когда я показала, как правильно установить несущие балки так, чтоб они выдержали вес жерновов, даже Степан присмирел.

— Толково придумано, — сказал он неохотно, разглядывая мой чертеж.

— Стало быть, девка и впрямь в плотницком деле разумеет, — пробормотал кто-то из мужиков. — Чудно!

А на четвертый день случилось и вовсе невиданное. Придя утром, я застала мужиков, споривших о том, как лучше укрепить стену. Дерево-то они уже вовсе все вытащили, ветки и прочий мусор тоже.

— Дарья! — позвал меня Федор, самый молодой из работников. — Поди-ка сюда. Мы тут думаем, как с этой частью быть. По-твоему как лучше?

Я даже остановилась от неожиданности. Неужто сами спрашивают? Сами зовут, не дожидаясь, пока я нос суну в их работу?

— А ну, покажите, — я подошла к ним, стараясь не выказывать удивления.

Даже Степан теперь прислушивался к моим словам. Спорил, конечно, но уже без прежней злости, а будто по делу.

— Ты, Дарья, голова, — сказал он мне в тот день, когда я объяснила, как сделать так, чтоб крышу не снесло при сильном ветре, с реки тот не редко поднимался. — Кто б подумал, что из прачки такой смысл выйдет!

— Не из прачки, а из болезни, — поправил его Федор. — Это ж после горячки у нее ум прорезался.

— Да какая разница? — махнул рукой Степан. — Главное, дело говорит!

К концу недели я уже не чувствовала себя чужой среди них. Мужики принимали мои указания, советовались, даже шутили со мной — не зло, а по-доброму, как с равной почти что. Гаврила только посмеивался, видя такую перемену.

— Вот и сладилось, — шепнул он мне как-то. — Я ж говорил, они поймут, что ты дело знаешь.

А сам мне еще и волосы под платок в очередной заправил. Все бдил за моим нравственным обликом.

Это меня смущало, когда я замечала. Но все чаще как-то привычно становилось его присутсвие рядом. Вот словно бы и день без Гаврилы не день. С барином-то тоже свыклась, но то все ж начальник, а Гаврила… Гаврила был мне ровней.

По крайней мере до тех самых пор, пока я крепостная.

Но кто еще меня сбивал теперича с толку и рабочего лада, так это наш приезжий ученый. В первый раз с ним встретившись, я и не представляла, что этот человек займет столько моего внимания.

 

Глава 23

 

Профессор Штейнберг приходил каждый день после обеда, когда я возвращалась из прачечной. Стоило мне появиться, как его глаза загорались этим особенным блеском — блеском ученого, напавшего на интересный экземпляр для исследований.

Кажется, археология теперь занимала его ум куда меньше, нежели живой экземпляр в виде меня.

Я и сама не заметила, как привыкла к его присутствию, к бесконечным вопросам и к тому, как он постоянно записывал что-то в свой блокнот.

— Скажите, Дарья, — спросил он на третий день, когда мы рассматривали мои чертежи вместе с Гаврилой. Я уже переправила несколько элементов и добавила балку для укрепления одной из частей опоры.

Как раз только закончили с расчитской и некоторые механизмы показались яснее.

— А вы сможете объяснить, как именно работает вот эта часть механизма? — и я объясняла. Поняла уже, что ежели пытаться отпираться, то он наводящими своими вопросами вытрясет из меня всю душу.

К тому же стала замечать, что и мужики-рабочие к нам прислушиваются. Следят за реакциями петербургского ученого на мои высказывания. И чем больше он меня слушал, чем больше кивал, тем легче и они меня воспринимали.

Видать, решили, что ежели такой человек моим мнением интересуется, то и правда я не промах.

Как-то мы сидели на бревнах недалеко от мельницы. Я склонилась над его блокнотом, объясняя принцип действия передачи. И даже не сразу поняла, что сижу слишком близко — наши плечи почти соприкасались, а он с интересом рассматривал не только чертеж, но и меня саму.

— Вы удивительная женщина, Дарья, — произнес он тихо, в очередной раз снимая с носу очки, чтобы протереть их специальной мягонькой тряпочкой, кою он извечно носил в нагрудном кармашке. — Я встречал многих образованных дам в Петербурге и даже в Европе, но ни одна из них не могла так просто объяснить сложные механические принципы.

Я смутилась и отодвинулась. Сама не понимала, как позволила себе такую вольность — сидеть рядом с благородным господином, будто с ровней.

— Это все после болезни, барин, — пробормотала я. — Сама удивляюсь, откель все это знаю.

— Феноменально, — покачал головой профессор. — Знаете, я думаю, что мозг человеческий способен на удивительные преображения. В Париже я встречал человека, который после удара молнией вдруг начал говорить на языке, которого никогда не учил. А в Вене был случай...

И он пускался в долгие рассказы о чудесах медицины, о странных случаях с людьми, многие из которых, как и я, вдруг обретали необычные способности. Я слушала его, затаив дыхание. В его историях не было высокомерия или снисходительности — только искренний интерес ученого к загадкам человеческого разума.

Я и не заметила, как стала откровеннее с ним. Рассказывала о своих идеях, о том, что собираюсь улучшить в мельнице. Слово за слово — и наши беседы уходили от строго технических вопросов к рассуждениям о жизни, о книгах, о странностях человеческой природы.

— Вам бы учиться, Дарья, — сказал он однажды, когда мы обсуждали принцип работы зубчатых колес. — У вас ум острый, гибкий. Жаль, что вы... — он замялся, но я прекрасно поняла, что он хотел сказать: “жаль, что вы крепостная”.

— Что есть, то есть, — ответила я, стараясь легкую грустную нотку. — Каждому свое место Господом определено.

Но сама при этом невольно думала, до чего же странно вести такие разговоры с человеком, который по моему времени был бы просто коллегой, а здесь считается существом почти другого порядка.

Барин часто приходил вместе с профессором, но не вмешивался в наши беседы. Стоял