в стороне, наблюдал за работами, иногда задавал вопросы мужикам. Но я часто ловила на себе его внимательный взгляд, особенно когда мы с Фридрихом Карловичем увлеченно обсуждали какую-нибудь техническую деталь.

— Вы преображаетесь, когда говорите о механике, — заметил мне однажды Александр Николаевич, когда профессор отошел поговорить с Гаврилой. — Глаза горят, руки летают... Будто другой человек.

— Простите, коли дерзко выходит, — смутилась я.

— Нет, — покачал он головой. — Это... впечатляет. Фридрих Карлович говорит, что у вас настоящий инженерный талант.

Я промолчала, не зная, что ответить. Каждый раз, когда барин начинал такие разговоры, я боялась, что он заподозрит правду — что я не просто крестьянка, поумневшая после болезни.

Что тогда он решит? Сумею ли я в один из дней оправдать себя? Рассказать, что прибыла к ним, невообразимо! из будущего!

Но дело шло. Меня не вызывали на разговор с барской матушкой. Слухи про мои шашни с Александром Николаевичем тоже поулеглись, и теперь я волей-неволей стала замечать, что и другие в селе иначе на меня поглядывают.

Пренебрежение ушло, уступив место осторожному интересу.

Женщины в прачечной смотрели на меня с любопытством, некоторые — даже с опаской.

Зато Виталинка допытывалась каждый вечер:

— Ну как там твои мельничные дела? Правда, что профессор этот тебя каждый день расспрашивает?

— Правда, — вздыхала я. Виталинка всегда хотела наши разговоры в дословном пересказе слышать. А с ней и вся прачечная прислушивалась. — Интересно ему, отчего я после болезни такой смышленой стала.

— Гляди, Дарья, — Виталина понизила голос, хотя мы были одни в избе. — Ты с господами-то поосторожнее. Особливо с этим профессором. Баре-то они такие, коли чего захотят, так своего не упустят.

Я только отмахивалась, но в глубине души понимала, что она права. Я действительно слишком увлеклась беседами с Фридрихом Карловичем, слишком привыкла к его присутствию, к его умным глазам за стеклами очков, к его искреннему интересу ко всему, что я говорила.

Это было опасно — и не только потому, что могли пойти очередные слухи. Опасно было еще и потому, что я начинала ему слишком доверять. А вдруг проговорюсь? Вдруг скажу что-то, что нельзя знать крепостной девке из девятнадцатого века?

А то и вовсе опережу текущее время в своих разговорах?

Впрочем, впереди ждала суббота, дела мельничные остановятся до понедельника. В субботу ж все, кто не занят на приготовлениях к балу в господском доме, будут освобождены от барщины. И соберутся в церкви. А опосля начнется приготовление к сельскому празднеству.

Обещали и угощения (я-то как раз задействована буду в накрытии столов), и гармонисты будут, и другие массовики-затейники. Витка шепотом мне сообщила, что опосля того, как основные гуляния пройдут, молодежь отправится в лес, на поляну неподалеку, костры жечь и хороводы водить, все в масках звериных, на манер господского бала. В имении-то бал-маскарад устраивали. И меня туда тоже позвала.

— А то чего ты там сидеть будешь со стариками и семейными? Повеселишься!

Спорить я не стала. Да и самой, коли честно признаться, было интересно.

С самого утра село гудело, как растревоженный улей. После церкви народ высыпал на площадь, где уже устанавливали длинные столы под открытым небом.

Я торопилась вместе с другими девицами расстелить скатерти, расставить миски и кружки. Все суетились, но в этой суете была радость — искренняя и такая незамутненная. Отосвюду то и дело смех раздавался, да такой заразительный, что вот и шутки не слышишь, а самой весело становится.

— Шибче, шибче! — командовала Матрена Кузьминична. Прачек-то почти всех созвали именно что столы накрывать и наша любая командирша теперь и здесь над нами нависала. — Скоро из господского дома угощения повезут!

Площадь украсили лентами, цветами и березовыми ветками. Мужики устанавливали качели для молодежи и помост для музыкантов. Дети носились между ног, получая от взрослых то подзатыльники, то куски сладкой коврижки.

— Дарьюшка! — окликнула меня Анфиса. — Помоги-ка со столами на том конце. Там бабы никак не сообразят, как лучше поставить.

Я поспешила туда, на ходу поправляя праздничный голубой сарафан. Виталина уговорила меня надеть его вместо синего. Мол, голубой больше к лицу, да и барыня заметит, что я в лучшем наряде.

Барыня... О ней говорили все, и это вытеснило все слухи о моей скромной персоне, теперича-то я это осознала в полной мере. Обсуждали и какие платья она привезла, ткани новые и всяческие заморские штучки. Маскарад в усадьбе был ее затеей — в столице, мол, сейчас такое в большой моде.

— Дарья! — снова окликнули меня, и я обернулась. Ко мне быстрым шагом приближался Гаврила, по-праздничному одетый в чистую рубаху с вышивкой. Еще и алым подпоясался. — А ну-ка иди сюда!

Девки захихикали.

— Глядите-ка, а у нашей Даренки новый ж-а-аних завелся.

Я на них махнула полотенцем. Беззлобно совсем, да и они не пытались меня обидеть. Вообще стало даже как-то легче мне житься, когда я дела с мельницей в оборот взяла. К тому ж Гаврила успел в прачечной поставить за эту неделю вторую выжималку, и теперь все там могли куда проще свое дело отрабатывать. И благодарность их в мою сторону ощущалась.

Гаврила ж и вовсе стал со мной этак покровительски общаться. Не раз замечала я, как он встает промеж мной и другими мужиками-рабочими. Как присмеряет их мужицкие шутки или напоминает, что женщина рядом, когда они бранью начинали мериться.

С его-то габаритами к нему многие прислушивались, не дерзили. А коли взять во внимание репутацию, так и вовсе становилось… тепло. Он за меня заступался. Это уже стало видно откровенно.

— Ты опять распустехой ходишь, — хмуро сообщил он мне, когда я приблизилась. Я даже заметила как дрогнула его рука, чтобы поправить мне выбившиеся волосы под платок, но остановился, много народу-то было на площади. Еще поймут как по своему.

А я-то словила себя на мысли, что он уже ведь так делал. Не в смысле останавливался. А поправлял. Я тогда-то думала, что он за мою нравственность трясется, чтобы лишнего чего не было, чтобы и других своим видом не смущала, а тут что-то мне иное в его взоре почудилось.

Тогда-то поправлял все промеж дела. То у меня руки заняты, то испачканы, то еще почему неудобно, а теперь… Почему-то показалось мне, что ему хочется сие действие простое совершить.

Но то может вовсе только мое воображение, с чего бы Гавриле такого желать?

Чуйка женская похихикивала