и прежде контролировал работу, иногда задавал вопросы о ходе восстановления.

Профессор же теперь был полностью поглощен своими раскопками — нашел какие-то древние монеты у мельничного холма и теперь буквально носился с ними, как с писаной торбой.

— Дарья, подержи-ка, — Гаврила протянул мне доску, которую прилаживал изнутри мельницы к рычагу, что вел к водяному колесу.

А вот кузнец наш, я заметила в эти дни, как-то все ж переменился. Стал... мягче, что ли? Больше разговаривал, чаще смотрел в мою сторону. Да и не только со мной, со всеми словно оттаивал понемногу. Мужики даже шутить начали на этот счет.

— Гляди-ка, Гаврила, никак женихаться задумал? — подначивал его Федор. — Молчун наш заговорил!

Гаврила только отмахивался от шуток, но не сердился, как раньше. Даже не хмурился. А я и вовсе делала вид, что ничего не замечаю. Хоть бы они на меня при том взгляды нахальные и кидали. Но я уж привыкла, что среди их компании кто-то нет-нет, да шутеечкую чутка сальную, али провакационную, отмочит. Не ради того, чтобы меня как принизить, а просто натура у них такая была. И работалось им при том веселее.

А я-то что, не обижали ведь. Пусть себе языками треплют, пока лишнего не позволяют. Я и сама могла им по теме ответить, чем неизменно вызывала хохот. Порой казалось даже, что они только для того все и затевают — поглядеть, как я отвечать стану.

Но в один из вечеров кой-что все же произошло, что меня из колеи-то довыбило. Мы устанавливали последнюю часть механизма — зубчатое колесо, которое должно было передавать движение от водяного колеса к жерновам. Я объясняла, как правильно его закрепить:

— Вот так, видишь? Оно должно свободно вращаться, но без большого люфта.

Гаврила кивал, сосредоточенно прилаживая детали. И вдруг Степан, который помогал нам держать тяжелую конструкцию, оступился на досках. Колесо накренилось, грозя сорваться со своего места. Мы с Гаврилой одновременно бросились подхватывать его, столкнулись плечами, и вместо катастрофы вышла какая-то нелепая куча-мала.

— Тьфу ты! — выдохнул Гаврила, когда стало ясно, что колесо удержалось на месте. — А ну, Степка, осторожнее!

— Поскользнулся я, не нарочно же! — Степан виновато развел руками.

— Это ж надо, — покачала я головой, не удержавшись от шпильки. — Степан, ты как медведь в посудной лавке! Вот с таким умельцем и до потопа недалеко — не мельница, а ковчег Ноев понадобится.

И тут случилось невероятное. Гаврила, всегда такой серьезный и сдержанный, вдруг засмеялся. Сначала тихо, а потом все громче — глубоким, раскатистым смехом, который, казалось, шел откуда-то из самой его широкой груди. Я так и застыла с открытым ртом.

— Я ему только давеча говорил тоже самое, — усмехнулся кузнец, отсмеявшись, и лишь тогда заметил мое удивление, — ты чего так смотришь, будто у меня рог посередь лба вырос.

— Никогда не слышала, как ты смеешься, — честно призналась я.

Гаврила смутился даже, покраснел, а я это всегда подмечала, пусть бы на фоне рыжей бороды и в мельничном сумраке видно было не слишком.

— Давно не доводилось. А тут... — он махнул рукой. — Ты как скажешь иной раз, Дарья, словно пером по сердцу чиркнешь.

С этого дня что-то уже точно изменилось между нами. Гаврила стал чаще улыбаться, больше рассказывать о своей жизни, о том, как учился кузнечному делу, о деревне, откуда родом был. Словно какая-то стена рухнула.

— А ты, значит, сирота? — спросил он меня как-то, когда мы вдвоем проверяли, как идет вода по новому желобу.

— Да, — кивнула я, давно это уже вызнала, спасибо Виталинке. — Никого не осталось, насколько мне известно.

Гаврила покачал головой:

— Тяжко тебе, поди. Одной-то.

В его голосе слышалось такое искреннее сочувствие, что я невольно обернулась. Он смотрел на меня как-то по-особенному мягко, с теплом во взоре.

— Привыкла уже, — пожала я плечами. Уж куда-то заворачивает наш разговор. Да и народ уже разошелся, вон только снаружи голоса слышатся. — Да и не совсем одна. Вон, Виталина рядом, другие бабы в селе.

— Все ж не то, — вздохнул он, почесывая в затылке. — Свой угол должен быть. И хозяин в нем.

Я промолчала. Что тут скажешь? В этом времени женщина без мужчины — все равно что без рук. И даже если ты умнее многих мужиков, все равно считаешься неполноценной.

Но то дело сельское. И, коли уж признаться, разговоры эти мне уже казались от Гаврилы ходьбой вокруг да около. Только вот что, коли и правда замуж позовет?

Мужик он хороший, добрый, работящий, в селе на хорошем счету, у барина тоже. Но… стану я женой кузнеца, а дальше что? Я покосилась на Гаврилу, пытаясь прикинуть, каковым он мог быть мне мужем.

А в следующий миг головой тряхнула. Мельницу чинить надобно, а Гаврила пока ни словом, ни делом мне понимания о своих намерениях не давал. Вот и нечего самой додумывать.

— Семен Терентьевич сказывал, что Глашка на свадьбу вас с Виталиной приглашает, — вдруг сменил тему Гаврила. А может просто продолжил разговор, а я себе зазря надумывала.

— Да, он мне утром говорил, — кивнула я. — Странно даже. После всех ее сплетен... Ты пойдешь?

— На свадьбу-то? — Гаврила на миг задумался. — Пойду. Чего ж не пойти, коли все село собирают. Пусть бы и не за главным столом, как вас с подружкой пригласили, но надо молодых уважить.

Я кивнула. И то правда.

До свадьбы-то всего пара денечков.

Накануне свадьбы Виталина влетела в избу, раскрасневшаяся от быстрого бега. Возбужденная вся. Схватила ковшик, что у меня подле ведерка висел с чистой водой. Черпанула, отпила, и только после того заговорила.

— Дарья! Ты не поверишь! Глашка с Микулой сами пришли приглашать! Не девок послали, как водится, а сами явились!

— Ну и что тут такого? — пожала я плечами, не отрываясь от шитья. Я латала платье, чтобы выглядеть прилично на завтрашнем торжестве. То, видать, слишком долго лежало в сундуке, шов немного разошелся.

— Как что? — Виталина всплеснула руками. — Это ж... это уважение! Не сам староста тебя позвал, а жених с невестой! Ох, раньше Глашка-то нос задирала, а теперь вишь как!

Ох, Виталина, чистая душа, будто не ясно, чего ради она пришла вот так. Не уважение проявить, а напоказ объявить свою великодушность. Мол, забыла