старые дрязги или еще чего в этом роде. Виталинка-то ее не раз за пояс затыкала, когда та язык распускала, и то служило началом их перепалок.

Видать по взгляду мнение мое стало Вите ясно.

— Ой, ладно тебе, — хихикнула она, усаживаясь рядом со мной на лавку. Подхватила моток ниток и принялась их перематывать. — Знаю, что скажешь. Что пришла она просто носом покрутить и напоказ покрасоваться, кака великодушная. Еще и замуж раньше меня выходит.

Я усмехнулась.

— Это, мне видится, ближе к истине.

Витка прыснула и в лицо мне заглянула.

— А ты чего смурная? Никак переживаешь из-за завтра? Ты ж сама говорила, что тебе Микула не нужен.

— Бог с тобой, — я аж рукой махнула. — Не смурная я, просто делом занята. А от их счастья только спокойнее. Пускай радуются.

Виталина оглядела меня с ног до головы:

— А ты в чем пойдешь-то?

— Да вот, платье чиню. Синее, с вышивкой.

— Эх, — протянула подруга. — У меня сарафан новый есть, красный. Дядька привез с городу, но мне велик по росту, перешивать будет надобно. Хочешь, тебе одолжу пока не перешили?

Я с благодарностью кивнула. Сама того не ведая, Виталина затронула больное — в этом времени у меня не было нормальной одежды. Пожитки скудные в сундуках хотелось обнять и плакать. А уж о каких-то нарядах и говорить нечего. В последнее время я как-то чаще стала об этом подумывать. Не сказать, что собиралась модничать, но ходить на сельские праздники в залатанном, пусть бы и по шву, было чутка тошновато. Да еще и в одном и том же.

— Спасибо, Виталинка. Только как же ты сама?

— А я в голубом пойду, — подмигнула она. — Кузьме все равно понравится.

При упоминании Кузьмы я заметила, как ее глаза заблестели особливо ярко. Что-то там у них с Кузьмой явно наметилось. И, судя по всему, серьезное. Скоро как раз и мельницу доделаем, там вот-вот осталось до запуску. Тогда все и разрешится.

— Дарья, — вдруг посерьезнела Виталина. — А ты... с Гаврилой что?

Я удивленно подняла голову:

— В каком смысле?

— Ну... — она замялась. — Люди говорят, что он к тебе неравнодушен стал. Сама видела, как он на тебя смотрит.

— Ерунда какая, — я отмахнулась, но почему-то щеки вдруг загорелись. — Просто мы с ним на мельнице много времени проводим. Вот и привыкли друг к другу.

— Ой ли? — хитро прищурилась подруга. — А то смотри, упустишь. Гаврила — мужик надежный, работящий. И, говорят, хозяйственный.

— Вот как замуж выйдешь за Кузьму, так и будем о женихах говорить, — я шутливо ткнула ее иголкой.

Виталина покраснела, похихикала, но спорить не стала.

***

Свадьба Глашки и Микулы началась с рассветом, как и полагалось в селе. К петухам у ворот невестиного дома собрались парни с гармошкой, дружки да сам жених, наряженный в праздничную рубаху из синего холста, подпоясанную красным шерстяным кушаком. На ногах — новые лапти, под ними — онучи чистые. Тоже, видать, новехонькие.

Сегодня Микула выглядел свежо и ясно. Я даже подивилась. Прежде-то словно все время с попойки, а тут и волосы зачесаны, и борода подстрижена, и сам выглядит приглядно. Ежели тогда, на площади, когда о них только объявили, можно было решить, что он не шибко доволен, то теперича, похоже, нашел свои плюсы. А быть может и люба ему Глашка стала.

Перед воротами стояли девицы, подружки невесты, с рушниками на плечах. Веселые, смешливые.

— Куда путь держишь, добрый молодец? — кричали они издалека уже. — К кому ищешь дорогу?

Микула кланялся, улыбался в бороду, а дружки за него выкрикивали:

— За невестой, за Глафирой-красой!

— Так просто не пройдешь, — отвечали девицы. — Плати выкуп!

В ход пошел пирог, горшочек каши да лоскут холста — чем богаты, тем и рады. После пришлось дружкам попотеть — и вприсядку станцевали, и силушку показали молодецкую.

После нескольких шуточных испытаний и припевок двери распахнулись, и Микула вошел в избу.

Глашка встретила жениха в плакальной рубахе — длинной, белой, почти без украшений, с красным швом по краям. В этой рубахе невеста по обычаю и причитала, готовясь прощаться с отчим домом. Лицо ее было серьезным, даже немного печальным — так требовал обряд, хотя по глазам видно: счастлива.

Плакальщицы надсадно упивались положенными песнями, о том, как девица младая умирает для своего роду, чтобы в новом возродиться, стать мужней женой. Мне это все было в новинку и даже немножечко диковато. У нас-то всегда свадьба смехом и шутками сопровождалась, а тут — рыдают. Еще и невесте улыбаться не положено. К обряду подходили серьезно. Она все в пол глядела.

После выкупа наступило время переодеваться. Подруги помогли ей облачиться в венчальный наряд.

Теперь Глаша показалась в ином наряде — белая рубаха с красной вышивкой по вороту и по рукавам, поверх — пышный сарафан из бордового шерстяного полотна, украшенный узорной кисеей и лентами. Выглядел он тяжелым, но очень добротным. Шерстяной пояс, оборачивал девичью талию дважды, на груди — ожерелье из речного жемчуга, семейная реликвия. Про него Глаша уже пару дней как с гордостью девчонкам говорила. Косу ей переплели, добавили ленты и полевые цветы.

Туфельки невесте подарил Микула, как того требовал обычай: жених дарит обувь, потому что вместе с ним она уходит из отчего дома.

Я стояла в толпе у ворот и смотрела на все это со стороны — и, признаться, любовалась. Как бы мы с Глашкой ни ссорились, а выглядела она нынче ровно как из народной картинки.

Когда с переоблачением было готово, дружки снова ударили по гармошке, и вся ватага отправилась к церкви. Девицы пели свадебные песни, старухи несли иконы, плакальщицы старались на славу, а дети бежали с процессией, бросая под ноги молодым зерно и хмель — на богатство и веселую жизнь.

В церкви венчание прошло чинно. После молитв и крестного знамения молодые вышли под звон колокольчика. Невесту вывели под руки — к порогу новой жизни.

Я за всем наблюдала с интересом. Дело ли? Впервые такое увидать! Очень уж все отличалось от привычных мне современных, виденных мною, свадеб. Тут такое проникновение и уважение традиции ощущалось, что и сама я невольно словно прикасалась к чему-то существенно важному. Слово “таинство” вдруг обрело смысл.

У дома Микулы уже накрывали столы. Двор был подметан, столы