Дарьюшка, — просипел он, все еще маскируя голос. Вот ведь паскуда! Меня-то он узнал. Хотя, выходит, когда целовать полез, еще не до конца был уверен.

— Верните мою маску и немедленно извинитесь! — потребовала я, пытаясь выхватить свою птичью голову из его рук.

Незнакомец снова рассмеялся, держа маску над головой так, что мне и не достать ее вовсе, хотя я и попыталась.

— Извинений требуешь? Разве ж крепостной пристало требовать извинений у господина? — в его голосе звучало явное веселье, но без злобы. Странно так. Он словно играл, но обидеть при том не жаждал. Не было в нем злой насмешки. Только откровенное ребячество. Нашелся мне тоже!

Я отступила, надулась обиженно. Внутри все кипело от раздражения и гневливости.

Вот она — вся суть этого проклятого времени в одной его проклятущей фразе! Даже если тебя оскорбили, ты не имеешь права требовать справедливости, потому что ты — просто собственность. Как вещь, как корова или курица. Не человек, а инвентарь, который можно использовать по своему усмотрению.

— У господина, который забывает о приличиях, кои сам же и должен блюсти, — резко ответила я. — А заодно и о христианских заповедях. Или в Писании для господ особые указания есть?

Незнакомец перестал смеяться и склонил голову набок, словно с интересом изучая меня.

— Занятно говоришь, Дарья. Ты, говорят, частенько такие речи умные заводишь. Техничность твою и метлой не выгонишь, да?

Я вздрогнула. Он знает о моих способностях... Значит, это кто-то из господского дома, кто слышал наши разговоры с профессором и барином. Но кто конкретно?

Я до сих пор не могла распознать его фигуру. Мог это быть сам барин Александр Николаевич? Да только зачем ему это? Может, господи ученый? Но я не слышала никакого присущего ему акцента. Хотя, иногда тот мог и чисто говорить… А росту они все примерно одинакового. Или это кто-то из других господ, заинтересовавшихся моей скромной персоной? Мало ли перед кем мог мною барин похвастать. Да и не только барин…

Издалека донеслись голоса — кто-то из гуляющих, видать, тоже решил проветриться и направлялся теперича аккурат к рощице.

— Мне нужно идти, — заявила я этому наглецу. — Верните маску.

— Красивее ты без маски, — протянул он. А я только теперь сообразила, что и волосы у меня все напоказ, что негоже. Так-то под птичьей головой коса убрана была, а теперь что? Распустеха. Видать и в лунном редком свете поблескивает, вон как он глядит, в глазах, что видны в прорезях маски, разве что не огонь горит.

Понять бы еще какого цвета глаза эти самые. Но в ночном лесном сумраке все серым виделось. А он еще и спиной к свету стоял и в тени деревьев. Нарочно ли? Поди ж разбери.

— Не хочешь прогуляться со мной? Я покажу тебе место красивое. Совсем рядом. Клянусь, никаких вольностей более не позволю себе. И, быть может, там и извинюсь.

— Разве я похожа на ту, кто на подобное согласится? — я фыркнула еще и голову повыше задрала. — Увольте, барин. Ищите другую дурочку для своих забав. А мне и тут хорошо. Одной.

Голоса приближались, и я поспешила уйти, не дожидаясь его ответа. Пусть оставляет себе маску, будь она неладна. Еще не хватало, чтобы меня в таком виде с мужчиной наедине увидали.

Сердце билось пичужкой, трепетное, разошлось не на шутку. Голова вопросами полнилась. Кто это был? Зачем так сделал?

Маска... Нужно было заставить его снять маску! Тогда я знала бы, с кем имею дело. А теперь гадай — то ли барин наш, то ли кто из гостей. А может, и вовсе Фридрих Карлович решил крестьянские увеселения изучить... Хотя нет, все ж не похож голос. Или похож?

Я вернулась на поляну, но праздничное настроение уже покинуло меня. Хотелось домой, в тишину своей избы, подальше от всех этих сложностей крепостной жизни. Слишком уж свежо теперь ощущалась разница между мной настоящей и той ролью, которую я вынуждена играть.

— Виталина, — я нашла подругу у костра. — Я устала. Пойду домой.

Она посмотрела на меня с беспокойством.

— Что случилось? Ты бледная какая-то. А где твоя масочка? — Она стащила с плеч платок и протянула мне его. Я благодарно взяла его и накинула на голову, прикрывая косу.

— Ничего, — покачала я головой. — Просто голова разболелась. Наверное, медовухи лишку выпила. А маску где-то сняла, теперь в потемках не найду. Прости, пожалуйста.

— Ой, да ничего страшного, — она махнула ручкой. — Давай я тебя провожу.

— Не надо, оставайся, — улыбнулась я. — Кузьма расстроится. Я сама дойду, тут недалеко.

Виталина колебалась, но я видела, что ей не хочется уходить. Я постаралась улыбнуться ей как можно спокойнее. Это, похоже, успокоило девичью душеньку.

— Ну смотри. Только осторожнее иди, смотри под ноги в темноте-то.

Я кивнула и тихонько покинула поляну. Чем дальше я уходила от веселья, тем спокойнее становилось на душе. Прохлада ночи остужала разгоряченные щеки. И я уговаривала себя, что горят те только лишь от жара костров и медовухи, что я успела в себя употребить. Вот больше не в жисть не притронусь!

И никакие незнакомцы к тому не имели никакого отношения.

Дни после праздника полетели один за другим. Вот только утром зорьку встречаешь, а уже солнышко к закату клонится. Моргнуть не успеешь. Я с головой погрузилась в работу — и на мельнице, и в прачечной. Приближался срок окончания ремонта, и мужики работали уже без прежних насмешек, а с настоящим старанием.

Стену почти возвели, для крыши опоры наладили, даже жернова уже водрузили на место, предварительно под них заменив балки. Оставалось доделать текущие работы и наладить колесо. Но я уже проверила с помощью мужиков сам механизм и тот, о благо! Работал!

О случившемся в березовой роще я старалась не думать. Хотя мысли сами собой возвращались к тому загадочному поцелую и бередили сердце. Кто был тот незнакомец? Я внимательно наблюдала за господами, когда те приходили на мельницу. Ни Александр Николаевич, ни Фридрих Карлович не выказывали ни малейшего намека на то, что это был кто-то из них. Никаких особых взглядов, никаких двусмысленных фраз, ничего такого.

Барин по-прежнему держался со мной вежливо, но отстраненно, хотя и не стеснялся во всеуслышание хвалить мой ум и прозорливость. Впрочем, он и мужиков хвалил за ладную работу. В остальном же, как