На кухне что-то негромко звякнуло. Катя как ни в чём не бывало накрывала завтрак на стол. Если не знать, какой сегодня день, можно было бы подумать, что я просто собираюсь на работу и вечером вернусь обратно.

Именно так вела себя Катя. Она усиленно делала вид, что сегодня обычный день и я вовсе никуда не собираюсь уезжать.

Наверное, ей было так проще переносить волнение. Я понимал, о чём она думает, понимал, что она будет переживать, и от этого мне было тягостно. Но назад повернуть я бы не смог, и она об этом тоже знала.

— Поешь нормально, — сказала она, заметив, как я бездумно вожу по тарелке вилкой.

— Да ем я.

— Угу. Я вижу.

Я хотел было что-то ответить, но в комнате зашуршало, потом донеслось недовольное кряхтение. Димка проснулся.

— Сиди, — сказал я Кате. — Я сам. Всё-таки мы с ним не скоро увидимся.

Димка стоял в кроватке, держась обеими руками за прутья, и смотрел на меня очень серьёзно, будто и в самом деле понимал, что происходит нечто особенное. Увидев меня, он оживился, протянул навстречу руку и издал звук, который у маленьких детей заменяет и приветствие, и приказ немедленно взять их на руки.

Я взял.

Он здорово подрос. Уже совсем не тот крошечный человечек, которого я когда-то боялся лишний раз неловко повернуть. За последние месяцы он вытянулся, окреп, стал живее, упрямее, смотрел на мир более осмысленно.

Вернувшись с ним на кухню, я уселся за стол, а он тут же полез мне за ворот рубашки, потом заинтересовался пуговицей, потом часами. Такая его активность означала, что он хочет играть, но время поджимало, и я не мог при всём желании удовлетворить этот его запрос.

Машина должна была подойти с минуты на минуту, поэтому я встал. Катя тоже поднялась. Ненадолго мы просто стояли и молча смотрели друг другу в глаза. Говорить что-либо в такие минуты у меня всегда плохо получалось. Да и нужно ли это, «говорить»? Всё главное я уже и так давно сказал.

— Ну, — тихо проговорила Катя, забирая у меня Димку. — Пора, наверное.

— Пора, — ответил я.

Я поцеловал её, затем чмокнул Димку в макушку. Подумал и обнял их. С минуту мы постояли так, не двигаясь. Даже Димка притих, поддавшись атмосфере.

Мы вышли в комнату, где я оставил сумку. Катя опустила Димку на пол и снова подошла ко мне, крепко обняла.

Ещё раз поцеловав её, я взял сумку и шагнул в коридор. Но тут за спиной послышался короткий звук — не то смешок, не то вскрик. Я резко обернулся и обомлел.

Димка стоял сам.

Одной рукой он едва касался края стула. Затем он отпустил его и, покачнувшись, шагнул ко мне. Потом ещё раз. Неловко, широко ставя ноги, неуверенно, как и положено маленькому человеку, который только-только начал осваивать такую сложную штуку, как самостоятельная ходьба.

Я встал столбом на месте, наблюдая за ним. Это были первые шаги моего ребёнка, которые я увидел. Момент с дочкой я упустил — находился тогда на МКС. И это оказалось волнительнее, чем я ожидал.

Катя тоже не шевелилась, зажав рот ладонями, и смотрела во все глаза то на меня, то на сына.

Димка сделал ещё один неловкий шаг, покачнулся, поднял голову и проговорил довольно чётко, протягивая в мою сторону руки:

— Па-па.

Признаюсь, в этот момент у меня внутри всё оборвалось и защемило сердце. Мужики не плачут, да. Но в этот момент я готов был разрыдаться, как девчонка. Несколько раз моргнув, я сглотнул вставший в горле тугой ком.

Димка снова пошатнулся, и я успел подхватить его прежде, чем он плюхнулся на пол. Прижал к себе и только тогда понял, что сам дышу через раз.

— Серёжа, — тихо выдохнула Катя.

Я посмотрел на неё. Она улыбалась, но глаза у неё блестели от слёз. И пойди разбери: от одной лишь радости или там ещё что-то есть.

— Папа скоро вернётся, сын, — проговорил я в макушку Димки. — Заметить не успеешь. А ты давай, пока меня нет, присмотри за мамкой.

Чмокнув его ещё раз, я встал на ноги, подхватил сумку и уже не оглядываясь вышел из комнаты, а затем из квартиры.

Наверное, со стороны это было похоже на бегство. Наверное, оно это и было. Потому что на краткий миг я был готов бросить всё к чёртовой матери и остаться здесь: с сыном и женой.

На улицу я выходил в смешанных чувствах после всего случившегося.

Но рефлексировать долго мне не дали. Я встретился с нашей командой, пошли разговоры о перелёте, как доберёмся, как начнём обживаться. И вскоре мои мысли полностью переключились на рабочий лад.

Дорога до аэродрома, а потом и до Байконура прошла без приключений. И слава богу. После последних недель мне уже начинало казаться, что любая дорога просто обязана закончиться какой-нибудь дрянью. А этим добром я был сыт по горло. Хотелось для разнообразия поменьше приключений и чтобы всё шло так, как задумано.

Степь встретила нас сухими порывами ветра. Воздух здесь был пыльный, горячий, с запахом полыни. Он здесь был совсем не такой, как под Москвой или в ней самой. Пах особенно. Этот запах я помню очень хорошо ещё по прошлой жизни.

Я вышел из автобуса, поправил сумку на плече и посмотрел на высокое небо. Почему-то мне всегда казалось, что в степи небо как будто дальше, чем где бы то ни было.

Опустив взгляд, посмотрел на растрескавшуюся от зноя землю с редкой, выгоревшей на солнце травой. Потом обвёл взглядом бесконечный простор, который поначалу кажется пустынным, но со временем привыкаешь к этому и начинаешь дышать полной грудью.

По опыту знаю, что потом придётся первое время сложно, когда вернусь в Москву. Все эти дома, многоэтажки, шумные улицы будут незримо давить, душить. Появится ощущение, будто ты в тесном, замкнутом пространстве.

В прошлой жизни я уже бывал здесь, но тот Байконур, который я помнил, и этот всё же отличались в мелочах.

Сейчас здесь всё было моложе, что ли. Если так можно выразиться. Меньше привычного мне обжитого лоска.

Байконур, который я вижу прямо сейчас перед собой, напоминал не город или привычную базу, а огромный рабочий комплекс, выросший посреди степи ради одной-единственной задачи.

Сборочные корпуса и служебные постройки вокруг старых площадок, которые существовали ещё с пятидесятых, рядом тянулись жилые зоны и дома для специалистов, но всё это было продолжением космодрома.

Здесь даже местные с домашним скотом ходят. Вот