Ещё одним приятным и неожиданным сюрпризом июля стал звонок Кольцова, с которым мы не общались, наверное, месяца три из-за моей большой загруженности. После выпуска из Качи я поддерживал с парнями связь: когда письмами обменивались, когда созванивались. Но вот вырваться к ним я не мог. Собственно, как и они ко мне.

Я только пришёл домой, поэтому трубку снял сам. Зашипело, затрещало, и кто-то на заднем плане громко сказал: «Дай сюда, ирод!» Я улыбнулся, узнав голос.

— Громов? — Кольцов наконец отвоевал трубку у Зотова. — Жук ты, Громов! Ты чего не сказал, что на Луну собрался? А ещё другом зовёшься.

— Вообще-то я с самого первого дня нашего знакомства говорил, что в космос полечу, в том числе и на Луну, — ответил я с улыбкой. — Рад слышать тебя. Как поживаешь?

— Тю-ю, — протянул он. — То когда было? Да и ты так шутишь, что непонятно, где серьёзно, а где нет. Я нормально поживаю. И не только я. Тут, между прочим, полкомнаты возле телефона собрались. Все хотят убедиться, что ты не зазвездился после всех этих газет и передач.

— Пусть будут спокойны. К звёздам я ещё не полетел. Вот слетаю, тогда поговорим о звёздах.

На заднем плане кто-то что-то заорал, потом послышалась возня, ещё один голос рявкнул, чтобы Кольцов не жадничал, потом все дружно рассмеялись.

И я вместе с ними.

— Передают тебе привет, — сказал Кольцов уже чуть тише. — От всех наших. Даже от тех, кто тебя раньше терпеть не мог. Теперь, видишь ли, гордятся, будто сами тебя в Каче на крыло ставили.

— Передай им, что без них я бы точно не справился.

— Угу, обязательно.

Мы поговорили недолго, но после этого разговора у меня на душе стало заметно светлей. Есть вещи, которые возвращают человеку силы, даже если они продлятся всего минуту. Старый товарищеский гвалт в телефонной трубке — одна из них.

Положив трубку после завершения разговора, я сделал несколько шагов в направлении комнаты, как телефон снова зазвонил.

— Да что ж такое, — буркнул я себе под нос и вернулся к аппарату. — Смольный на проводе, — проговорил я, взяв трубку.

— Ты дома? — прозвучал вопрос.

Звонил отец, и то, как он говорил, заставило меня подобраться и немного напрячься. Что-то в его голосе звучало не так, как обычно. От его тона повеяло проблемами.

— Да, — откинув шутовство, проговорил я.

— Хорошо. Слушай внимательно. У нас возникла одна проблема. Серьёзная.

— Отец, что случилось?

Пауза в трубке была короткой и очень не понравилась мне.

— Не по телефону. Приезжай в ЕККП, здесь всё и узнаешь. Остальные уже должны были выехать сюда. Вызывают всех членов экипажа. Собирайся. И не тяни.

Медленно положив трубку, посмотрел на Катю, которая стояла в дверях кухни и держала в руках стакан со следами муки, затем снова на телефон.

— Серёжа, случилось что-то? — спросила она тихо.

Я посмотрел на неё, потом на приоткрытую дверь комнаты, откуда доносилось сонное детское сопение, и только после этого ответил:

— Похоже, да. Извини, но пельмени попробую позже. Сейчас мне нужно в Москву.

Катя ничего не ответила. Она уже привыкла к внезапно меняющимся планам. Я же вышел из квартиры и почти бегом спустился по лестнице. В голове рождались догадки одна за другой: что-то с ракетой? С техникой? Сергей Павлович, здоровье которого в последнее время всё чаще подводило? Или ещё что?

С этими мыслями я и добрался до места, где мы обычно встречались с Гагариным и Волыновым, если нас срочно вызывали в Москву.

— Привет, — я подошёл к ним и пожал по очереди руки. Выглядел Юрий Алексеевич мрачнее тучи. — Есть какие-то подробности? — спросил я у него, и он кивнул.

— Деталей не знаю, но мне намекнули, что есть вероятность, что нас отстранят от полёта. Поехали, — проговорил он, кивнув на машину.

Приплыли. Меня будто пыльным мешком по голове огрели. Причины для отстранения должны быть крайне весомыми, но сколько бы я ни напрягал свою память, не находил таковых.

Загудел мотор, машина тихонько рыкнула, и мы помчались в Москву, навстречу тревожным новостям.

Глава 19

Ни по дороге, ни в самом ЕККП подробностей мы по-прежнему не дождались. Нас сопроводили на нужный этаж, велели подождать и исчезли за дверями кабинета так же стремительно, как и появились.

Комната, в которой мы оказались, была самой обычной, с минимумом мебели. Здесь был стол, несколько стульев, графин с водой и рядом с ним три гранёных стакана. Вот и всё роскошество.

На подоконнике стояла тяжёлая стеклянная пепельница, от которой разило застарелым табаком и гарью, хотя она была пуста.

За окном к этому моменту уже стемнело, и в нём отражались мы сами — трое мужчин с напряжёнными лицами, которых дёрнули на ночь глядя в Москву и до сих пор не удосужились толком посвятить в происходящее.

Мы расселись за столом и принялись ждать. Юрий Алексеевич сел с краю, сцепив руки в замок. По его лицу было видно, что он приготовился к плохим новостям. Правда, пока сам не понимает, к каким именно.

Да и нас с Борисом Валентиновичем нельзя было назвать расслабленными. Волынов сначала постоял у двери, потом прошёлся по комнате, остановился у окна и снова вернулся к двери.

Я же сел за стол, опёрся локтями о колени и начал думать. Получалось не очень.

В голове один за другим крутились различные варианты происходящего. Но, чем дольше тянулось ожидание, тем более невероятные и абсурдные теории рождало моё воображение.

— Есть мысли? — спросил я у Гагарина, когда мой собственный мозг завёл меня в такие дебри, что ну его нафиг.

Он поднял на меня взгляд.

— Есть, — кивнул он. — Но пользы от них пока никакой.

— Аналогично, — проговорил я, наблюдая за Волыновым, который что-то высматривал в приоткрытую дверь.

— Если нас троих выдернули сюда вечером и держат в отдельном кабинете, ничего не объясняя, значит, дело серьёзное, — продолжил Гагарин. — Остальное сейчас…

Волынов, стоявший у двери, негромко проговорил, перебив Юрия Алексеевича:

— По коридору врачи ходят.

Я повернул к нему голову.

— Много?

— Ага. Уже третий раз прошли. И лица у всех серьёзные.

От этих слов на душе стало муторно.

Нет, врачи в нашей жизни давно были неотъемлемой частью. Но обычно всё шло по плану. Мы знали, что нас ждут осмотры, контроль, анализы, комиссия. Но об этом нам сообщалось заранее. Здесь же всё было иначе.

Минут через десять ожидания дверь наконец открылась, и внутрь вошёл мой отец. И по одному его виду я понял, что