Он был собран, как обычно. Это меня не удивляло. Но вот его попытки держать лицо слишком уж безэмоциональным и отстранённым наводили на неприятные мысли. Он вёл себя так, как ведёт себя обычно человек, который всеми силами пытается что-то скрыть, но из-за сильного внутреннего волнения не справляется с этим.

— Пойдёмте, — коротко сказал он нам. — Вас ждут.

Мы поднялись без слов и вышли в коридор.

Идти было недалеко. Но и этой короткой прогулки хватило, чтобы окончательно убедиться, что нас ждут очень неприятные новости, о которых уже известно, кажется, всем, кроме нас.

В коридоре было тихо. Несколько человек, мимо которых мы прошли, замолкали при нашем приближении или слишком уж старательно делали вид, что заняты своими делами или разговорами. Один знакомый медик, с которым я ещё утром здоровался и нормально общался, сейчас предпочёл смотреть куда угодно, но только не на нас.

Отец открыл дверь в одну из закрытых комнат для совещаний.

Когда мы вошли, я быстро окинул взглядом тех, кто сидел за столом. Ага. Королёв, Анатолий Вольфович и ещё двое врачей, один из которых был мне знаком по прошлым комиссиям.

Ещё здесь присутствовал подтянутый человек в летах и в очках с погонами полковника медицинской службы.

Свободных стульев напротив их стола стояло три. Видимо, для нас.

— Присаживайтесь, товарищи, — проговорил полковник.

Мы сели.

Несколько секунд в комнате молчали. Королёв смотрел в стол. Отец обошёл стол и занял своё место. В отличие от остальных, он смотрел только на меня.

Анатолий Вольфович нервно переложил ручку с одного края блокнота на другой и снова взял её в руку.

— Товарищи, — начал полковник медицинской службы, глядя в бумаги перед собой, — по результатам последнего цикла медицинских исследований получены данные, которые ставят под серьёзное сомнение допуск одного из членов основного экипажа к дальнейшей подготовке и полёту.

По глазам отца я уже понял, о ком речь. Да и немного извиняющийся взгляд Анатолия Вольфовича, которым он одарил меня, подтвердил мои догадки.

— Речь идёт о капитане Громове, — продолжил полковник и посмотрел на меня.

Юрий Алексеевич чуть повернул голову в мою сторону. Борис Валентинович не шелохнулся, но сжал в кулак ладонь, которая до этого расслабленно лежала на колене.

А вот я не дёрнулся и даже удивления не изобразил. К чему-то такому я подсознательно был готов. Слишком уж спокойно всё было в последние месяцы. Да и наш последний разговор с Ершовым не выветрился из памяти. А ещё пока ждал, этот вариант тоже приходил мне в голову. Поэтому сейчас я просто сидел и ждал, что скажут дальше.

— В последних анализах крови, — продолжил полковник, — выявлена картина, характерная для острого воспалительного процесса. Выраженный лейкоцитоз, ускоренная РОЭ, изменения лейкоцитарной формулы. В сочетании это может говорить о скрытом инфекционном очаге или ином состоянии, несовместимом с полётом в космос и уж тем паче на Луну.

Значит, вот как они решили действовать? Зашли со стороны медицины и пытаются срезать меня или весь экипаж под таким предлогом? Почему-то я ни капли не сомневался, что эта внезапная история с якобы болезнью — дело рук тех, за кем охотится Ершов.

— Товарищ полковник медицинской службы, разрешите обратиться? — сказал я, не желая молча уступать своё место и отказываться от мечты.

Он поднял на меня глаза и кивнул.

— Говорите.

— С выводом не согласен.

Слева от меня коротко выдохнул Гагарин.

— На каком основании? — спросил полковник.

— На том основании, что у нас здесь не курорт и не вольница, — ответил я. — Нас постоянно проверяют. В том числе и кровь берут на анализы. Повторяю, регулярно. Если бы у меня шёл острый воспалительный процесс, это должны были выявить раньше. В позавчерашнем анализе перед контрольным блоком всё было в норме. А теперь вдруг такие показатели? Как-то это слишком внезапно, не находите? И ещё: кто проводил исследование? По какой методике?

Второй врач, подполковник медицинской службы, крякнул и чуть подался вперёд. Он снял очки, неспешно протёр их и вернул на нос.

— Не обязательно. Некоторые очаги могут протекать скрыто.

Говорил он размеренно, неторопливо, едва заметно пожав плечами. Так, будто сам не сильно верит своим словам.

Полковник чуть нахмурился.

— Капитан Громов, — вновь заговорил он, — это не предмет для эмоциональной дискуссии. Речь идёт о медицинских показателях.

— Виноват, товарищ полковник, но и я говорю не про эмоции. Я говорю про сам вывод. С ним я не согласен. Я знаю свой организм, — спокойно продолжил я, не повышая голоса, — и с ним сейчас всё в порядке. У меня нет ни температуры, ни слабости, ни чего-либо ещё. Более того, никогда прежде я себя настолько хорошо не чувствовал. Проще говоря, если бы у меня шёл острый воспалительный процесс, я бы это заметил.

В комнате повисла напряжённая тишина. Я видел по лицам присутствующих, что и они сомневаются, но протоколы и свод правил, которым нужно следовать, предписывают иное. Вот и получается то, что получается.

Юрий Алексеевич первым нарушил молчание.

— Что вы предлагаете? — спросил он, жестом показывая мне, чтобы я не вмешивался. — Повторную проверку или немедленное отстранение?

Полковник с некоторым облегчением выдохнул и перелистнул лист.

— С такими показателями мы не имеем права закрыть глаза на риск. Сейчас вопрос стоит лишь о временном приостановлении допуска до выяснения причин.

— Временном? — переспросил Юрий Алексеевич. — И как долго?

Сказал он это тихо, без ярко выраженной интонации, но по комнате будто сквозняк прошёлся.

— Да, — подтвердил полковник. — До повторного обследования.

— А если всё подтвердится? — уточнил Волынов.

Полковник помолчал, а потом посмотрел уже не на Бориса Валентиновича, а почему-то на отца. Потом опустил взгляд на бумаги.

— Тогда придётся принимать кадровое решение.

Смысл сказанного дошёл не сразу. Но потом…

Если всё получится, то меня снимут не на пару дней, якобы долечиваться. Это может сильно затянуться. И тогда посыплется всё: график, экипаж, старт. Всё, что мы так долго и упорно тащили на себе, отправится псу под хвост.

Отец, видимо, подумал о том же самом. Потому что, когда он заговорил, голос его звучал жёстко и бескомпромиссно.

— Повторные анализы будут взяты немедленно, — сказал он. — В двух лабораториях. Параллельно.

— Это само собой, — с готовностью кивнул полковник.

— И до получения повторных данных, — продолжил отец, — никаких окончательных выводов по экипажу сделано не будет.

Полковник поднял на него глаза.

— Василий Игнатьевич, вопрос допуска решает комиссия, — проговорил полковник, но уже менее уверенно.

Отец выдержал паузу, давая понять, что он ещё не закончил.

— И мы — часть этой комиссии, — твёрдо произнёс он. — Предлагаю оформить запрос