подняли затемно. Всё вокруг бурлило жизнью, будто никто и не спал. Полагаю, для многих это так и было.

Мы умылись, привели себя в порядок и пошли на завтрак.

За завтраком атмосфера была особенная. На нас смотрели как на людей, которые вот-вот сделают нечто выдающееся и героическое. И одновременно с этим — как на покойников.

Впрочем, справедливы оба варианта. Мы и правда сделаем то, чего до нас никто не делал. Но так же мы можем и не вернуться. В космонавтике это всегда витает где-то рядом. Всегда звучат красивые слова про героев, и вместе с тем есть понимание, что каждый старт — это риск. А сейчас к тому же не просто очередной выход на орбиту. Тут Луна.

Говорили за завтраком мало. Да почти не говорили вовсе.

Кто-то ел через силу, кто-то, наоборот, сосредоточенно и вдумчиво жевал. Гагарин пару раз переглянулся со мной. Волынов и вовсе, казалось, мысленно был где-то не здесь.

Я же всё время ловил себя на том, что внутри будто две разные личности ведут диалог. Одна настроена на совершенно рабочий лад. Уверенная, спокойная, последовательная и собранная. А вот вторая… сидит где-то глубоко внутри и зудит противно: ну что, ты действительно готов? Благо первая личность во мне была сильнее, поэтому вскоре вторая умолкла.

После завтрака я вспомнил об одной важной вещи, которую не хотел упускать. Мало ли как там дела обернутся. Поэтому нужно ловить момент здесь и сейчас.

В гостинице космонавтов на семнадцатой площадке, там, где до нас ночевали и готовились перед пуском наши предшественники, примерно с зимы этого года появилась одна традиция, которую запустил Шаталов. Уезжая на старт, космонавты оставляли автографы на двери своей комнаты.

Я взял фломастер, вышел в коридор и остановился у двери. На светлой краске уже были чужие подписи — неровные, торопливые, уверенные, размашистые, всякие. На секунду задержал руку, а потом вывел свою фамилию с датой.

Когда я закончил, Юрий Алексеевич уже ждал меня.

— Отметился? — спросил он.

— А как же, — улыбнулся я.

— Правильно, — кивнул он. — Традиции нельзя нарушать, особенно когда они такие молодые, как в нашем деле.

Я усмехнулся.

Традиции на Байконуре вещь особенная. Кто-то мог бы посчитать их обычным суеверием, но здесь это являлось обязательной частью дороги.

Есть вещи, которые в нашей профессии подчинены не строгой логике, а вот этому странному, отчасти мистическому. Пусть так, главное — людям легче, и оно работает, как это ни странно.

— Ничего, ничего, — проговорил я. — Всё ещё впереди, и в будущем они наверняка сохранятся.

После этого нас начали одевать в скафандры.

Эту часть мы знали на зубок: помощь техников, короткие команды, подгонка, проверки. Последние вопросы врачей. Всё это было нами отработано много раз ещё до Байконура. Вот только теперь за всей этой вознёй стоял реальный выход к ракете, а не тренировка.

Когда нас вывели к автобусу, солнце уже взошло.

У автобуса всё прошло быстро, деловито и с шуточками. Мы поехали, но вскоре автобус начал замедлять скорость. Один ритуал никак нельзя было обойти стороной.

Юрий Алексеевич первым хмыкнул, когда автобус остановили в нужном месте.

Он когда-то перед своим стартом помочился на колесо автобуса, потому что по-другому не получалось, и с тех пор это повторяли почти все мужчины-космонавты.

Вот и сейчас мы вышли и справили малую нужду на колесо, а затем, перешучиваясь, вернулись в салон.

Автобус шёл ровно. За окном мелькала степь, площадки, техника, бетон, башни. Всё то огромное хозяйство, которое обычно скрыто от людских глаз, когда смотришь на старт потом — в хронике или по телевизору. А на деле за каждой ракетой всегда стоит целый город из железа и людей.

Когда впереди наконец показалась пусковая, я даже дышать стал чуть реже.

Мы вышли из автобуса.

Жара ударила по нам сразу и немилосердно. Бетон раскалился, и от него шло тепло. Ветер гонял по площадке пыль.

Я шагнул ближе, взгляд скользнул по светлому корпусу, по металлическим швам, по панелям, по клёпке, по стыкам. Всё это было передовой техникой своего времени, вершиной того, что страна могла собрать, придумать и заставить работать на сегодняшний день.

Но, если быть откровенным, выглядело оно не шибко надёжно, если сравнивать всё то, с чем я работал в прошлой жизни. Достаточно вспомнить, на чём летал в космос Гагарин, чтобы понять, о чём я сейчас.

Конечно, Н-1 — это не «Восток-1», но сильно лучше за эти годы не стало. Хоть и виден прогресс невооружённым взглядом.

Смотрю и понимаю, что человек полетит в космос в штуке, где повсюду болты, панели, швы, металл и постоянная вибрация. А тут ещё не какой-то абстрактный человек, а мы.

Но это результат труда тысяч людей. И если они говорят, что она полетит, значит, полетит. А риск… Риск был всегда. Без него космос не покорить.

Дальше был подъём, последние слова на площадке, люк, кабина…

Мы сели каждый на своё место. Внутри было тесно.

Я устроился в кресле и пробежался взглядом по панели перед собой. Всё знакомо, хоть глаза закрывай, а всё равно руки нажмут нужное.

Связь ожила. Начались переговоры. ЦУП заговорил сухими, знакомыми фразами, как и положено в таком деле. Ответы мы давали такие же.

В первое время всё шло по графику, а потом я вдруг понял, что что-то не так. Голоса людей едва заметно изменились. Мы начали выходить из графика.

Мы ждали, переглядываясь, но не теряя самообладания. Гагарин проверил связь, Волынов сверил показания приборов. Я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы снять напряжение.

— Всё в порядке, — сказал Юрий Алексеевич по внутренней связи. — Это штатная задержка. Просто ждём команды.

Сначала говорили, что задержка техническая и небольшая. Потом просто просили оставаться на местах. Потом ещё что-то проверяли по линии стартового комплекса.

Я покосился на Юрия Алексеевича он снова обратился к нам по внутренней связи:

— Кажется, что-то не так.

— Похоже на то, — ответил я.

— Ждём.

Ну мы и ждали. И, надо заметить, довольно долго.

В тесной кабине в такие минуты ощущаешь себя как шпротина в банке. С одной стороны, вроде бы ничего не происходит. Ты сидишь, пристёгнутый, в скафандре, на своём месте.

С другой стороны, тело постепенно начинает уставать просто от того, что ты сидишь. Спина ноет. Плечи затекают. Воздух внутри кажется суше обычного. Пить толком нельзя. Шевельнуться лишний раз тоже некуда.

А главное, неизвестность давит на мозги. Когда старт задерживается на несколько минут, это одно. Когда на десятки минут и дальше,