коррекция, проверка результатов, потом снова связь. Так всё и продолжалось по кругу.

Корабль ввели в режим медленного вращения — так называемый «режим барбекю». Один оборот за несколько минут. Это нужно, чтобы тепло равномерно распределялось по корпусу: один борт не перегревался под прямыми лучами солнца, а противоположный не переохлаждался в космической тени.

В кино это, наверное, выглядело бы красиво. На деле же ты просто замечаешь, что в иллюминаторе всё очень плавно и неторопливо меняется: сначала Земля, потом чернота, потом край корабля, потом снова Земля. И так час за часом.

С едой в космосе тоже всё интересно. Ничего сложного, но и на обычный обед это не похоже. На Земле человек может не заметить, как между делом что-то перекусил, запил чаем и пошёл дальше.

Здесь так не выйдет. Любой приём пищи становится отдельным небольшим ритуалом.

Сначала нужно аккуратно достать пакет из сетчатого крепления, придерживая его, чтобы он не уплыл в невесомости. Потом, если это сублимированное блюдо, подсоединяешь специальный штуцер к пакету, вводишь отмеренное количество тёплой воды из системы водоснабжения и тщательно разминаешь содержимое. Ждёшь пару минут, пока сухая смесь впитает влагу и достигнет нужной консистенции. И только после этого можно приступать к еде — медленно, аккуратно, без спешки, стараясь не разбрызгать капли.

Рацион у нас был разнообразный, на этом не экономили и кормили хорошо. Часть продукции шла в тюбиках, часть — в мягких пакетах. Мясные и овощные смеси, творожные, напитки и далее по списку. Меню сбалансировано и выверено до мелочей.

После очередной проверки и связи с ЦУПом у нас на несколько минут стало тихо, но вдруг Гагарин хмыкнул и сказал:

— Кстати, журналисты всё допытывались, как в космосе в туалет ходят. Прямо жизни им без этого не было.

— Ага, один из самых частых вопросов был, — отозвался я. — Животрепещущий, я бы сказал.

Волынов коротко усмехнулся.

Разговор этот возник неспроста. Как раз сейчас мы готовили сброс отходов.

В целом никакого секрета здесь не было. С жидкими отходами на лунных кораблях всё решалось через штатную систему сброса. У нас был специальный мочеприёмник с герметичным клапаном и накопительным баком. После использования содержимое под давлением выводилось за борт через дренажную систему. С остальным справлялись специальные герметичные пакеты. Занятие, мягко говоря, не поэтичное. Но без него никуда.

Пошёл сброс.

Тихо щёлкнуло, и за иллюминатором в черноте космоса потянулось искрящееся облачко. Сначала мелкое, потом оно растянулось, разошлось веером и заиграло в солнечном свете.

— А красиво полетело, — заметил я.

Юрий Алексеевич повернул голову, несколько секунд смотрел, потом фыркнул:

— Вот ведь, прости господи. Земля вон какая красивая, хоть картину пиши. А ты любуешься летающей мочой.

— Между прочим, — вздёрнул я указательный палец, — тоже часть космонавтики.

— И очень, я бы сказал, жизненная часть, — поддержал меня Волынов.

А за иллюминатором и правда было красиво. Маленькие сверкающие капли медленно разлетались в стороны, словно россыпь бриллиантов, ловили солнечный свет и вспыхивали на мгновение. За ними, в глубине черноты, висела Земля — огромная, яркая, живая. Голубые океаны, извилистые реки, белые завитки облаков, коричневые массивы континентов… Она казалась такой хрупкой и беззащитной в этой бесконечной пустоте. Можно было любоваться этим видом бесконечно, если бы не напоминание о том, что именно мы сейчас оставили за бортом.

Я фыркнул.

Волынов хмыкнул и добавил:

— Вот так и напишем потом в мемуарах: любовались прекрасным видом. А на деле это была санитарная операция.

— Не порть момент, — отмахнулся я.

— А чего его портить? — спокойно заметил он. — Космос от правды хуже не станет.

Это да.

Вид на Землю за эти дни менялся много раз. Плавно, неторопливо. Сначала она занимала весь вид в иллюминаторе. Но по мере отдаления менялся и вид. Если смотреть на неё всё время, кажется, что почти ничего не происходит. Но стоило отвлечься на несколько часов, снова поднять взгляд — и она заметно меняется: ракурс, размер. И каждый раз вид был впечатляющий.

Спали мы эти дни по очереди, по прописанному графику. Но в реальности он часто сбивался. В невесомости нет привычного ощущения усталости, нет тяжести в теле, которая на Земле клонит в сон.

Иногда казалось, что только закрыл глаза — а уже пора вставать. А бывало, что часы тянутся бесконечно, и ты просто лежишь, привязанный к креслу, смотришь в темноту и слушаешь мерное гудение вентиляторов.

Любой, кто скажет, что в таком полёте человек спит как младенец, либо врёт, либо никогда сам не был на этом месте. Поэтому, да, порой график сна летел к чертям. Но и к этому мы приспособились.

Земля всё это время была на связи, но по мере приближения к Луне в каждом сеансе всё отчётливее ощущалось, что скоро мы останемся без неё на время.

До Луны мы летели чуть больше трёх суток. Не скажу, что это время тянулось бесконечно, но и быстро оно не пролетело.

По дороге мы сделали коррекцию, потом ещё раз сверили траекторию, уточнили время тормозного импульса перед выходом на лунную орбиту. Земля к этому моменту уже заметно уменьшилась. Луна, наоборот, медленно, но упрямо росла в иллюминаторе.

А затем у нас пошла подготовка к тормозному манёвру и входу в лунную орбиту.

— «Заря», я «Рубин», — проговорил Юрий Алексеевич, когда подошло время очередного сеанса. — Идём по расчётной. До точки торможения… — он глянул на данные, — чуть больше тысячи двухсот километров. Подтвердите параметры.

ЦУП ответил с заметной задержкой, эхо голоса оператора доносилось с опозданием, а потом связь вовсе пропала на минуту — помехи из-за расстояния. Когда сигнал вернулся, голос оператора звучал глухо:

— «Рубин», повторите данные. Повторяю: повторите данные.

— Понял вас, «Заря», — отозвался Гагарин и повторил данные.

После этого он чуть повернул голову к иллюминатору и тихо проговорил, уже не в микрофон:

— Ну здравствуй.

Я не стал уточнять, к кому именно он обращается. И без этого было понятно. Я тоже посмотрел в иллюминатор.

Сначала Луна показалась узкой, серой дугой. Почти как лезвие. Тонкий, резкий серп без земной округлости. Потом она подросла ещё немного, и в этот момент солнце начало уходить. Не так, как это обычно бывает на Земле. Здесь всё происходило иначе.

Если кто-то ночевал высоко в горах, то может представить себе нечто подобное. Я говорю о тех моментах, когда останавливаешься на ночёвку, разбиваешь лагерь, ужинаешь. Вокруг светло, а потом резко, будто по щелчку, выключают свет — и вот уже вокруг ночь. Нет вот этого сумеречного плавного перехода.

Вот и сейчас случилось так же, но