шлемом обо что-то и не упереться локтем не туда, куда нужно.

В конце концов мы всё же добрались до наших мест и устроились в них.

Волынов ещё раз проверил с нами связь и последовательность расстыковки.

— До связи на поверхности, — сказал он.

— До связи, — ответил Гагарин.

Потом мы отделились.

Всё. Точка невозврата пройдена. Пока мы сидели втроём в одном корабле, всё ещё существовал путь назад без особых приключений. Но с того момента, как мы с Юрием Алексеевичем ушли в лунный модуль, всё стало зависеть уже только от следующей цепочки событий: снижение, посадка, взлёт, стыковка. И никакого «давайте-ка вернёмся и подумаем ещё».

Снижение началось нормально, без проблем.

Первые минуты всё работало так, как и должно было. Автоматика вела нас аккуратно. Мы неотрывно следили за показаниями приборов: скорость снижения, угол наклона, расход топлива.

Одновременно с этим отмечали ориентиры на поверхности — знакомые очертания кратеров, гребни хребтов, — сверяя их с картами, которые изучали на Земле.

До определённого момента всё складывалось лучше некуда. Не идеально, конечно, но в целом хорошо. Машина была паинькой и слушалась нас. Внизу росли кратеры, в стороне проходили гребни, тени резали ландшафт на куски. При таком освещении поверхность Луны была обманчива. То, что кажется ровным, вполне может оказаться кромкой. То, что выглядит впадиной, на деле может быть просто жёсткой тенью.

Потом я заметил проблему.

Сначала не понял, что именно не так. Просто мелькнуло ощущение, что что-то сбилось и пошло не так. Вдруг тревожно мигнул красный индикатор, и на панели загорелась индикация по давлению. Звук зуммера резанул по нервам — короткий, но отчётливый сигнал опасности.

— Юра, — сказал я. — Смотри.

Он бросил взгляд, быстро оценил показания и коротко ругнулся.

Я и сам уже видел, что дело дрянь. На панели ярко горел красный индикатор — давление в линии наддува окислительного бака блока Д, жидкий кислород, хаотично скакало: просадка до восьмидесяти процентов, короткий возврат к норме, снова падение. Цифры на дисплее прыгали, словно в лихорадке.

— «Заря», я «Рубин», — вышел на связь с ЦУПом Гагарин. — Наблюдаем нестабильное давление в линии наддува окислительного бака блока Е. Подтвердите приём.

— «Рубин», я «Заря». Приём. Повторите параметр.

Юрий Алексеевич повторил. Я в это время быстро проверил соседние показания: давление в топливной магистрали, расход окислителя и отклик двигателя на команды.

Так, в будущем это решали продувкой азотом и переключением на резервную линию. Но здесь об этом пока не знают… Поэтому я решил, что надо действовать на свой страх и риск.

— Юра, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — продуваем линию сжатым воздухом. Переключаемся на резервный клапан.

Гагарин повернулся ко мне:

— Уверен?

— Да. Думаю, это должно сработать.

Он помолчал секунду, потом кивнул:

— Действуй.

— Наддув не держится, — сказал я, — после коррекции снова просадка.

— Вижу.

— «Рубин», я «Заря», — на связь снова вышли из ЦУПа. — Контрольная рекомендация: удерживать профиль, наблюдать параметр. При дальнейшем падении — докладывать немедленно.

Очень полезный совет. Наблюдать параметр. Как будто у нас сейчас здесь было ещё какое-то другое занятие.

Но вслух я, конечно, этого не сказал.

— Понял вас, «Заря», — отозвался Гагарин.

Автоматика вела модуль пока нормально, но запас по режиму уже начал уходить. При обычной посадке это всё ещё не повод для беспокойства. В нашем же случае нужно смотреть в оба.

Через несколько секунд давление снова просело.

— Повторная просадка, — сказал я.

— «Заря», я «Рубин». Подтверждаем повторную просадку давления наддува окислителя. Параметр нестабилен.

Пауза.

— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Контролируйте отклик двигателя и расход. Решение по режиму за вами.

Что ж… А куда деваться?

Я перевёл взгляд на поверхность. Под нами проносился очень сложный рельеф. Ошибиться проще простого. Да и посадочка, чую, ждёт нас жёсткая.

Реакция автоматики на команды стала жёстче, движения теперь были не такими плавными.

— Запас на зависание уходит, — сказал я. — Если ещё раз просядет, садиться будем абы как и с такой-то матерью.

— Понял, — коротко ответил Гагарин.

Он уже держал руки так, будто был в одном шаге от принятия решения перевести модуль на ручной режим.

Но нет. При всех наших тренировках на Земле у него нет нужного опыта. А у меня он есть. И во время тренировок я показывал лучшие результаты из всего отряда.

— У меня предложение, — решился я. — Я возьму управление на себя. На тренажёрах я отрабатывал эту процедуру десятки раз. Мы моделировали отказы автоматики, и в половине случаев посадка завершалась только ручным управлением. У меня был лучший результат в отряде по точности посадки в ручном режиме.

Я смотрел на Гагарина и ждал его команды. Он посмотрел мне в глаза, потом медленно отпустил штурвал:

— Хорошо. Действуй.

— «Заря», я «Рубин», — чётко произнёс я в микрофон. — Перехожу на ручное управление. Подтверждаю: управление беру на себя. Гагарин — второй пилот, контроль параметров.

ЦУП ответил после ощутимой паузы:

— «Рубин», подтверждаю. Удачи.

Теперь все решения принимались за секунды. Я быстро переводил взгляд с приборов на поверхность и обратно. В прицеле был виден неровный ландшафт: справа гребень и тень, слева — россыпь мелких кратеров. В голове молниеносно просчитывал траекторию: чуть ниже, левее, уходим от опасного склона.

— Давление опять просело, — сказал Юрий Алексеевич. — Ещё ниже.

— «Заря», я «Рубин». Давление наддува продолжает падать. Повторяю: продолжает падать.

— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Снижение завершать. Повторяю: завершать снижение.

Можно подумать, у нас был другой вариант в данной ситуации.

Модуль шёл ниже. Поверхность стремительно приближалась. Запаса по времени на идеальный выбор точки уже не было. Теперь задача была простой: найти место хотя бы без крупного рельефа и сесть, пока блок Д ещё держится.

Левее ещё немного. Вот здесь ровнее. Я довернул ещё раз.

— Высота… — начал Гагарин и назвал значение.

Я коротко кивнул.

С Земли что-то говорили, но сейчас их голос шёл уже фоном. Главное сейчас было сесть.

Кратерный вал ушёл вправо. Слева открылась площадка, насколько вообще можно было назвать площадкой этот каменный хаос.

— Работаем, — сказал я сам уже не знаю кому. Гагарину. Себе. Модулю. Луне.

Последние секунды слились в одну бесконечную, рваную мешанину. Глухой, далёкий голос ЦУПа — он уже не имел сейчас значения. Моя собственная короткая ругань сквозь стиснутые зубы. Поверхность Луны неслась навстречу с пугающей скоростью.

Потом нас резко дёрнуло — модуль ударился о поверхность, подпрыгнул, как мяч, и снова опустился. Почти сразу пришёл второй толчок — сильнее, жёстче. Модуль качнуло в сторону, заскрипели крепления, зазвенели какие-то детали внутри.

Потом всё вдруг замерло. Наступила тишина — непривычная, звенящая.