Только слышно было наше прерывистое дыхание и тихое шипение системы жизнеобеспечения. Перед глазами плыли тёмные пятна.

Мы сидели, не шевелясь, и слушали, как затихает мир вокруг нас.

Мы на Луне… Мы действительно на Луне!

Потом я медленно выдохнул, разжал пальцы и хрипло спросил:

— Цел?

— Цел, — выдохнул он. — И модуль вроде цел.

— «Заря», я «Рубин», — произнёс я в микрофон. — Посадка выполнена. Посадка жёсткая. Экипаж цел.

ЦУП тут же вышел на связь — голос оператора доносился с уже привычной задержкой. Волынов, оставшийся на орбитальном корабле, тоже подключился к разговору:

— «Рубин», я «Орбита». Вижу параметры. Экипаж, доложите состояние!

Начались стандартные вопросы: состояние экипажа, параметры, положение модуля, остатки.

Но я смотрел на другое.

Давление в линии наддува окислительного бака после посадки не восстановилось. Оно стабилизировалось на критически низком уровне — сорок процентов от нормы. Оно не прыгало, но и не восстанавливалось. Я быстро проверил показания ещё раз, чтобы не ошибиться.

Нет. Ошибки не было.

— Юра, — сказал я. — Смотри.

Он посмотрел на панель. Потом перевёл взгляд на соседний прибор. Потом снова на основной.

— Нехорошо, — сказал он тихо.

Это означало, что редукционный клапан либо заклинило в открытом положении, либо посадочным ударом повредило подводящие магистрали. На снижении он ещё работал с перебоями. После посадки линия начала терять давление уже постоянно.

А это наталкивало на очевидный, но неутешительный вывод.

Без нормального наддува окислительный бак не сработает в нужном режиме на взлёте. Блок Д можно запускать хоть по всем правилам, но, если в подаче окислителя не будет штатного давления, двигатель попросту не выдаст того, что от него требуется.

Я посмотрел на Гагарина. Ему хватило нескольких секунд для осознания ситуации.

— Понял, — проговорил он.

С Земли ещё запрашивали данные. Пытались найти решение. Но ответ на главный вопрос у нас уже был.

Сесть мы сели.

А вот взлететь…

Я медленно провёл языком по пересохшим губам и сказал:

— С таким давлением в линии наддува взлётный двигатель не выйдет на расчётную тягу. Нам нужно найти способ восстановить герметичность клапана или продублировать подачу окислителя. Иначе взлёт невозможен.

Глава 23

Некоторое время мы с Юрием Алексеевичем просто молча смотрели на приборы.

На чудо мы не надеялись, потому что их в таких вопросах практически не бывает. Но всё равно внутри засело какое-то иррациональное желание убедиться, что после посадки мы ничего не перепутали, что это не случайный скачок, не дурь датчиков и не остаточная болтанка системы после посадки. Но сколько ни всматривались, картина не менялась.

Давление в линии наддува окислителя так и держалось на недопустимо низком уровне.

Я поймал себя на мысли, что смотрю на одну и ту же цифру уже, наверное, четвёртую или пятую минуту. Как будто, если пялиться на неё достаточно долго, она устыдится и поползёт вверх. Не поползла, само собой.

Юрий Алексеевич первым нарушил молчание.

— Значит, так, — сказал он спокойно, но как-то уж слишком сухо, будто каждое слово нарочно отмерял и взвешивал. — У нас определённо есть проблема, и её нужно решать. Если взлетать как есть, блок Д не вытянет. Это очевидно.

— Определённо, — согласился я. — И очевидно. Нормально мы не улетим отсюда.

Он коротко кивнул и снова посмотрел на панель.

Мы не метались в панике, не задавали друг другу лишних вопросов и не тратили силы на бесполезное «как же так». Хотя поводов для этого у нас сейчас было хоть отбавляй.

Мы сели на Луну живыми, почти целыми. А толку? Если не починим модуль, так здесь и останемся. Очень иронично, ничего не скажешь. Советский человек первым ступил на Луну и там же благополучно прописался навсегда.

Мысль дурацкая сама по себе, но именно такие обычно и лезут в голову в самый неподходящий момент.

— Что мы можем сделать сами? — спросил Гагарин.

Я быстро перебрал в голове варианты.

Можно проверить резервную линию ещё раз или прогнать продувку. Глянуть, как ведёт себя узел на переключении. Попробовать понять, жив ли вообще редукционный клапан или ему пришёл конец на посадке. Вариантов, честно говоря, было немного. И почти все мне не нравились, потому что я понимал их бесполезность в нашем случае.

— Можно ещё раз пройти по резерву, — всё же озвучил их я. — Продувку повторить, переключение проверить. Но если сам узел приложило при посадке, боюсь, что без замены мы много не налетаем.

Юрий Алексеевич сразу потянулся к связи.

— «Заря», я «Рубин». Начинаем повторную проверку. Нужен расчёт по взлёту при текущем давлении и все возможные варианты обхода.

И замолчал.

В ответ — уже привычные мгновения тишины из-за задержки. За это время можно выдохнуть, ещё раз всё мысленно прокрутить, успеть самому себе ответить на половину вопросов, а потом только мы услышим голос с Земли. Разговор получается рваный, но другого у нас всё равно нет.

— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Повторную проверку проводите. Расчёт готовим.

— Принял, — отозвался Гагарин.

И мы начали работать.

Я снова прогнал по кругу всё, что ещё можно было использовать, не разбирая полмодуля к чёртовой матери. Проверил последовательность переключения. Повторил команду на резерв. Посмотрел отклик. Потом ещё раз. Юрий Алексеевич следил за показаниями и сразу дублировал их на Землю.

Ничего хорошего это нам не дало.

На несколько секунд на связь вышел Волынов.

— «Рубин», я «Рубин-3». Что у вас по резерву?

— То же самое, — ответил Гагарин. — Чуда не случилось.

— Понял.

И всё. Опять пауза.

Потом на связь снова вышел ЦУП. Говорил теперь уже другой голос. Видимо, дежурного оператора сменил кто-то из технарей. Разница была заметна сразу. Оператор говорил ровно, по утверждённой манере. Технарь же говорил так, будто в голове у него в это время параллельно стремительно проносятся расчёты, схемы, матерные слова и желание оказаться сейчас рядом с железом, а не за тысячи километров от него.

— «Рубин», я «Заря». По предварительным расчётам: при текущем давлении штатный взлёт не гарантируется. Повторяю: не гарантируется. Если проблема в клапанном узле линии наддува, без замены элемента устойчивого решения нет.

Очень ценное замечание. Особенно если учесть, что запасного элемента у нас нет.

Я вздохнул и посмотрел на Гагарина. Он — на меня.

Ну да. С этим всё было ясно и без дополнительных пояснений ЦУПа. Здесь не космодром и не испытательный стенд. Здесь нет рядом ящика с деталями, нет и инженера под боком, который скажет: а ну-ка, дайте другой клапан, сейчас попробуем всё починить.

— Хорошо, — сказал Гагарин, минуя микрофон. — Тогда думаем дальше. Что у нас есть?

Я