штабном блиндаже, где можно было поговорить в ограниченном составе. Уж больно секретное дело было задумано мною.

— Вот о чем я думаю, товарищи, — заговорил я вполголоса. — Нашими заботами, Гудериан сейчас остановлен и занял круговую оборону. И все-таки вся мощь его танковой группы цела. Стоит им подтянуть тылы и Хайнц снова попрет на Минск. Надо ему помешать. Какие есть предложения, товарищи?

— Бросить бомбардировщики, товарищ командующий, затем ударить силами 4-го воздушно-десантного корпуса, — предложил начштаба.

— Отбомбиться по обездвиженному Гудериану — это само собой, — сказал я. — А вот хватит ли у Жадова сил зачистить район расположения 2-й танковой группы?

— Предлагаю поддержать десант силами партизан, — сказал член Военного совета. — Тем более, что у них теперь есть два танка.

— Итак, суммирую, — произнес я. — Производим авиационный налет, потом выбрасываем десант. Вместе с партизанами, они уничтожают штаб и наносят урон живой сил противника, а после объединяются для перехвата и уничтожения немецких частей, которых их командование бросит на поддержку Гудериана. Общего приказа не будет. Герман Капитонович, пригласите ко мне генерала-майора Жадова и полковника Аладинского. А также, установите связь с командиром партизанского соединения Бирюковым.

Маландин поднялся, взял под козырек и вышел.

— Разрешите мне, товарищ командующий, взять на себя командование этой операцией, — попросил Мехлис.

Я посмотрел на него без особого удивления. Армейский комиссар 1-го ранга рвется в бой, понимая, какое политическое значение имеет если не разгром, то хотя бы нанесение серьезного урона 2-й танковой группе Гудериана. Что ж, пусть попробует.

— Берите, Лев Захарович, — сказал я. — И ваша первая задача, осуществить координацию, задействованных в операции частей и соединений.

— Есть!

Мехлис вышел, а я потребовал соединить меня с Фекленко и Кондрусевым. Нужно было поговорить с командирами мехкорпусов перед их выходом к Днепру. Все-таки это были мои, выпестованные в КОВО, танкисты. И они шли сейчас на восток, к Могилеву.

Не спали, почитай, третьи сутки, везли с собой свое и трофейное горючее, готовились вступить в бой почти сразу, без передышки. И все же они уже сделали то, чего никто не делал до них в этой войне. Они остановили Гудериана.

— «Третий» на связи, товарищ командующий, — доложил радист.

— «Первый» на связи, — сказал я в микрофон.

— «Первый», я — «Третий», — пробился сквозь треск помех голос Фекленко. — Выходим на исходные. До цели сорок километров.

— Принял. «Пятый» вышел на связь?

— Вышел, товарищ «Первый».

— Хорошо, значит, скоординируйтесь. Напоминаю, что ваша задача, занять оборону на восточном берегу, прикрыть переправы.

— Вас понял, товарищ «Первый».

— Действуй, «Третий».

— Есть!

Разговор с Кондрусевым, мало отличался от разговора с Фекленко. 19-й и 22-й мехкорпуса выходили к позициям, обороняющей подступы к столице советской Белоруссии, 13-й армии генерала-лейтенанта Филатова.

Токио, тюрьма Кэмпэйтай. 21 июля 1941 года.

Генерал-майор Катаяма потерял счет дням. В камере без окон, с единственной лампочкой под потолком, горевшей круглосуточно, время текло иначе, тягуче, как холодный мед, и невыносимо медленно.

Допросы следовали один за другим, изматывающие, жестокие. Арестованного били, но не слишком рьяно — все-таки генерал, потомок древнего самурайского рода. Его пытались запугать, сломать, заставить назвать имена.

Он молчал. Не из героизма, из простого расчета. Ведь чем дольше он молчит, тем больше времени у «Красной хризантемы», чтобы уйти в подполье, замести следы, уничтожить документы. И тем дольше он проживет.

Сегодня его не вызывали на допрос уже много часов. Это могло означать только одно. Следствие закончено, приговор вынесен. Катаяма сидел на тонком матрасе, прислонившись спиной к холодной бетонной стене, и смотрел на дверь. Ждал.

Шаги в коридоре раздались около полудня. Лязгнул засов, дверь открылась. На пороге, кроме конвоира, оказался человек в штатском. Сухой, с неприятным, цепким взглядом. Катаяма узнал его. Это был начальник следственного отдела Кэмпэйтай, полковник Накамура.

— Встать, — коротко приказал конвоир.

Катаяма поднялся с достоинством, которое не смогли сломать три недели пыток. Полковник вошел в камеру, остановился напротив, словно изучал арестованного, примеривая, как удобнее его будет пристроить на виселицу.

— Арестованный Катаяма, — произнес он официальным тоном. — Следствием установлено, что вы являетесь организатором и руководителем антигосударственной организации «Красная хризантема», ставившей целью подрыв боеспособности Императорской армии и изменение государственного строя. Также установлено, что вы передавали секретные сведения иностранным агентам.

Генерал-майор молчал. Он знал, что отрицать бесполезно. Все это уже было сказано на допросах, записано, подписано под пытками. Старый самурай все взял на себя, понимая, что обречен, и только не назвал ни одного имени.

— Военный трибунал, — продолжал Накамура, — приговорил вас к смертной казни через расстрел. Приговор будет приведен в исполнение завтра на рассвете.

Катаяма кивнул, не почувствовав страха. Он вообще ничего не ощущал, кроме усталости и странного облегчения. Скоро все завершится. В конце концов, самурай должен жить так, словно он уже мертв.

— Вас хочет видеть один человек, — неожиданно добавил начальник следственного отдела, при этом в голосе прозвучали нотки, которых приговоренный не ожидал услышать у палача. — Пройдемте.

— Кто? — спросил Катаяма, впервые за много часов подавая голос.

— Там узнаете.

Его вывели из камеры, повели по длинным коридорам, потом вверх по лестнице, снова по коридорам. Катаяма с трудом ориентировался в этом лабиринте, но отметил, что они идут не к выходу, а скорее, в какую-то другую часть тюремного комплекса.

Наконец они остановились у массивной двери, охраняемой двумя офицерами в парадной форме. Таким нечего делать в тюрьме. Накамура кивнул, дверь открылась. Генерал-майор вошел и замер.

Он оказался не кабинете следователя и не в допросной. Это была маленькая, скромно обставленная комната. На стене висел портрет императора. За столом сидел человек, которого Катаяма видел только раз в жизни.

— Садитесь, генерал-майор, — тихо сказал гофмейстер императорского двора, хранитель государственной печати, один из самых доверенных людей Сына Неба, указывая на стул напротив.

Катаяма сел, все еще не веря своим глазам. Хранитель печати посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом снова заговорил:

— Его императорское величество получил ваше дело для утверждения приговора. По закону, все смертные приговоры военного трибунала требуют императорской подписи.

Приговоренный молчал, не понимая, куда клонит собеседник.

— Его императорское величество внимательно изучил материалы следствия, — продолжал гофмейстер. — Особенно те документы, которые вы передали ему при личной встрече. А также… некоторые другие материалы, поступившие из независимых источников. Его императорское величество приказал передать вам следующее, — хранитель печати понизил голос. — Он помнит ваш с ним разговор. Он помнит каждое слово. И он считает, что человек, который осмелился сказать правду Сыну Неба в глаза, не может быть расстрелян как обычный преступник.

У Катаямы перехватило дыхание.

— Приговор военного трибунала, — продолжал гофмейстер, — отменяется высочайшим повелением. Вы будете переведены