Бирюков усмехнулся, сплюнул в сторону:

— Офицера ему подавай, видите ли. А то, что вы тут с регулярной армией на нашу землю пришли, детей наших убиваете — это ничего? Ладно. Сейчас мы тебе офицера организуем. — Он повернулся к одному из партизан, приказал: — Передай его особистам, пусть прощупают.

Пленного увели. Майор НКГБ снова посмотрел на горящие автобусы, на валяющиеся вокруг трупы фашистов, которых партизаны обыскивали, складывая трофеи в вещмешки. Не забывая о разной мелочевке, которая пригодится в нелегком партизанском быту.

— Товарищ майор государственной безопасности, — обратился к нему еще один партизан, помоложе, с круглыми от возбуждения глазами. — Нашел портфель в автобусе, а в нем бумаги… Наши, советские. С печатями.

Бирюков нахмурился:

— Дай сюда.

Он взял портфель, раскрыл. Вынул одну из папок. Полистал содержимое. Действительно, советские документы. Это были оперативные карты, приказы, списки частей. Все с пометками немецких переводчиков.

Похоже, немцы захватили один из наших штабов и намеревались использовать эти данные для подготовки своих операций. Вместе с немецкими документами и при правильном использовании взятого «языка», разведка может получить весьма любопытный материал.

— Молодец, Кириленко, — похвалил майор НКГБ. — Отдай начальнику особого отдела, пусть пошлют шифровку в штаб фронта, лично командующему. В шифровке сообщить, что есть срочный пакет и важный пленный, и чтобы выслали самолет.

— Слушаюсь, товарищ майор государственной безопасности!

Кириленко бросился к начальнику особого отдела партизанского соединения лейтенанту НКГБ Сурикову. Вместе с Бирюковым, Суриков прибыл в Белоруссию незадолго до начала боевых действий, когда было принято решение формировать ДРГ для действий в тылу врага.

Из созданных этими и другими сотрудниками НКГБ диверсионно-разведывательных групп были сколочены партизанские отряды из местных коммунистов, комсомольцев и просто патриотов, а потом и из красноармейцев, попавших в окружение.

— Сворачиваемся, — приказал майор госбезопасности, командирам, участвующих в операции отрядов. — Через десять минут уходим. Трофеи отправить на базу.

Партизаны зашевелились быстрее, загружая трофеи на подводы, поднимая раненых. Бирюков еще раз окинул взглядом место боя и удовлетворенно кивнул. Такие удары по немецким штабам — это действенный инструмент.

Еще несколько столь же успешных нападений и, считай, что паралич управления всей 2-й танковой группы под командованием Гудериана обеспечен, как минимум на несколько дней. А несколько дней в положении Западного фронта многое значат.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 22 июля 1941 года.

Мехлис вернулся с передовой уже ближе к полуночи. Таким я его еще не видел. Куда только подевался этот лощеный кабинетный чекист? Передо мною стоял грязный, прокопченный пороховым дымом командир с передка.

— Разрешите доложить, товарищ командующий фронтом?

Я кивнул и взглядом велел Сироткину подать нам с армейским комиссаром 1-го ранга чаю. Адъютант засуетился, а Мехлис принялся докладывать:

— Авиация отработала на отлично. Уничтожено до семидесяти процентов целей. Десантники Жадова блокировали дороги и переправы. Партизаны Бирюкова разгромили штаб одной из артиллерийских дивизий и штаб тыла. Гудериан, по крайней мере, частично, потерял управление.

— Что слышно о самом Гудериане? — спросил я.

— Неизвестно. По одним данным — погиб, по другим — уцелел и прорывается на запад. С уверенностью можно сказать только то, что его группа на данный момент не боеспособна. Части разрознены, связи нет, снабжения нет. Некоторые подразделения бросили тяжелую технику и стараются прорваться к своим, наступающим под Могилевым и Минском.

Я помолчал. Радоваться было преждевременно. 2-я танковая группа Гудериана была потрепана, но не уничтожена полностью. У немцев вполне может хватить сил перегруппироваться, восстановить управление и снабдить ее горючим и боеприпасами.

— Благодарю за службу, товарища армейский комиссар 1-го ранга, — откликнулся я. — Идите отдыхайте.

Мехлис откозырял и покинул штабной блиндаж, а я вызвал к себе Маландина.

— Герман Капитонович, передайте товарищам Жадову, Аладинскому и Бирюкову, что необходимо представить к наградам всех отличившихся. И нужно передать в Москву представление к награждению орденом Красного Знамени самих товарищей Жадова, Аладинского и Бирюкова. И, разумеется, товарища Мехлиса.

Восточнее Могилева, подходы к Днепру. 23 июля 1941 года.

Колонны 19-го механизированного корпуса двигались с потушенными фарами, ориентируясь только по данным аэрофотосъемки. Тысячи машин — танки, тягачи, грузовики с пехотой, бензозаправщики — ползли по разбитым проселкам, огибая болота и лесные массивы.

Гул моторов стоял такой, что, казалось, его слышно за десятки километров, но выбора не было. Времени на осуществление скрытного передвижения уже не оставалось. Тут уж не до жиру, поспеть бы в срок.

Генерал-майор Фекленко сидел в башне головной «тридцатьчетверки», вглядываясь в предрассветную мглу. Карта лежала у него на коленях, подсвеченная слабым светом карманного фонарика. До Днепра оставалось пятнадцать километров.

Там, на западном берегу, уже который день держала оборону 13-я армия Филатова. А еще западнее, в лесах под Минском, стояла без движения 2-я танковая группа Гудериана — без горючего, без снабжения, но все еще смертельно опасная.

— Товарищ генерал, — зашипел в наушнике голос начальника штаба. — Разведка докладывает, что немецкие части начали выдвижение из района Минска на юго-восток. Похоже, Гудериан решил прорываться к Днепру, пока есть на чем и с чем.

Фекленко усмехнулся. Правильно Жуков рассчитал. Немец не будет сидеть и ждать, пока его добьют. Он попытается вырваться, протаранить оборону, соединиться с пехотными дивизиями, идущими с запада. И встретить его должны не обескровленные стрелковые полки Филатова, а свежие танковые корпуса.

— Передайте командирам дивизий, ускорить движение. К шести ноль ноль головные части должны быть на исходных рубежах. 43-й танковой развернутся левее, у деревни Полыковичи. 40-й танковой — правее, у переправы. Мотострелкам, занять оборону во втором эшелоне, прикрыть тылы. Вопросы есть?

— Вопросов нет, товарищ генерал-майор.

Колонна ускорилась, насколько это было возможно на разбитых дорогах. Люди в машинах молчали. Кто-то дремал, кто-то просто смотрел в темноту, думая о своем. Танкисты знали, что сегодня будет большой бой. Может быть, самый тяжелый для них с начала войны.

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 23 августа 1941 года.

Утром я принимал доклады от командиров соединений. Аладинский доложил об успехах авиации. Жадов передал, что десантники закрепляются на занятых рубежах. Бирюков сообщил о взятых документах и пленном генерале, за которыми я уже приказал отправить самолет.

— Хорошо поработали, Лев Захарович, — сказал я присутствующему Мехлису, который снова был как огурчик. — Штабы разгромлены, управление нарушено. Гудериан, если жив, сейчас, наверное, матюгается на чем свет стоит.

— Можно развивать успех, Георгий Константинович, — откликнулся армейский комиссар 1-го ранга. — Добивать их, пока не очухались.

Я покачал головой:

— Нельзя.

Мехлис удивленно поднял бровь:

— Почему? Противник деморализован, связь потеряна, тылы горят…

— Все верно, Лев Захарович, — сказал я, — но вас не