смущает, что в данном случае наш противник — это Гудериан? Не какой-нибудь заурядный генерал, начинавший еще в рейхсвере, а сам Хайнц Гудериан! Тот самый, что прошел Польшу за две недели, Францию — за месяц. Его танки дошли до Ла-Манша, когда французы еще только выстраивали оборону. Вы думаете, такого человека можно деморализовать потерей пары штабных автобусов?

Заместитель наркома обороны, член Военного совета, армейский комиссар 1-го ранга смотрел на меня с возрастающим недоумением. Вполне возможно, что в голове его уже складывалось обвинение генерала армии Жукова в паникерстве и восхвалении врага.

— Посмотрите сюда, — сказал я, не давая ему опомниться, ткнул карандашом в карту. — Основные силы 2-й танковой группы — четыре дивизии, больше двухсот танков, артиллерия, пехота — вот они, здесь, здесь и здесь. Да, они почти без горючего. Да, снарядов у них мало. Да, мы ее изрядно потрепали, но они все же сохранили способность обороняться, и у них есть приказ — держаться до подхода пехотных дивизий, которые уже идут с запада. Если мы сейчас полезем добивать их в лоб — положим десантников и партизан, а результата не добьемся. Гудериан или его заместитель соберется с силами и будет драться в окружении. Причем — до последнего, выигрывая время.

Я встал, подошел к карте:

— Наша задача сейчас заключается не в том, чтобы уничтожить 2-ю танковую группу противника. Это было бы прекрасно, но нереально выполнить. Наша задача в том, чтобы задержать его здесь, под Минском, как можно дольше. Чтобы его дивизии не подошли к Днепру, пока Фекленко и Кондрусев закрепляются на том берегу. Чтобы пехота, которая идет с запада, пришла к пустому месту — к уже разбитой, обескровленной танковой группе, а не к свежим силам, готовым к новому броску.

Мехлис едва заметно выдохнул и обратился к карте.

— Значит, немцы… — начал было он.

— Танкисты Гудериана будут прорываться, — перебил его я. — Как только почувствуют, что могут. Они уже поняли, что пассивная оборона не выход, следовательно, не будут ждать, пока их добьют. Соберут все, что у них осталось, и ударят в том направлении, где наша оборона слабее всего. Куда? — Я повел карандашом по карте. — Скорее всего, на юго-восток, к Бобруйску. Там у них больше шансов соединиться с пехотой. Значит, нам нужно…

— Перекрыть им дорогу на Бобруйск, — подхватил армейский комиссар 1-го ранга.

— Именно. Перекрыть, но не в лоб. Засадами, минными полями, ударами с флангов. Партизаны Бирюкова там уже все знают. Десантники Жадова могут укрепиться на переправах через Птичь. Авиация Аладинского будет обрабатывать колонны на марше. Мы не остановим 2-ю танковую группу полностью, но мы устроим им такую баню, что к Днепру они подойдут уже не мощным соединением, а жалкими остатками.

Мехлис понимающе кивал. Понял уже, что командующий Западным фронтом и не думал превозносить вражеское умение воевать.

— А Фекленко и Кондрусев тем временем встретят эти остатки на том берегу. И тогда… — продолжал я, очерчивая карандашом жирную линию по Днепру. — Тогда мы получим не просто оборону, а плацдарм для будущего контрнаступления.

Член Военного совета молчал, переваривая услышанное. Потом спросил тихо:

— А вы уверены, Георгий Константинович, что Гудериан или его зам не прорвется раньше? Что мы успеем?

Я посмотрел на часы. До темноты оставалось четыре часа. За это время Бирюков должен был увести своих людей в леса, Жадов успеет закрепится на переправах, Аладинский сумеет подготовить самолеты к ночным вылетам.

— Не знаю, Лев Захарович, — ответил я честно, — но мы сделаем все, чтобы успеть.

В этот момент заквакал телефон. Я снял трубку, сказал:

— Жуков слушает.

— Товарищ командующий, — откликнулся связист. — Перехватили немецкую радиограмму. Приказ 18-й танковой дивизии прорываться на Бобруйск. Начинают сегодня ночью.

Я положил трубку и посмотрел на Мехлиса. Тот понял без слов, сказал:

— Я вылетаю к Бирюкову.

— Действуйте, Лев Захарович, и помните, что сейчас нам нужен не разгром, а время. Каждый час, который Гудериан потратит на прорыв, — это время для наших танкистов. Каждый сожженный танк — это минус одна немецкая машина на том берегу.

Восточный берег Днепра, севернее Могилева. 24 июля 1941 года.

22-й механизированный корпус генерал-майора Кондрусева вышел к реке на час раньше срока. Его танки, где кроме «Т-26» и «БТ», были и «тридцатьчетверки», и даже несколько «КВ», уже занимали позиции в прибрежных кустах, маскируясь ветками и масксетями.

Артиллеристы разворачивали орудия на прямую наводку, пристреливая броды и возможные места переправ. Кондрусев поднялся на наблюдательный пункт, высокий холм, откуда открывался вид на западный берег.

Там, за рекой, дымились развалины каких-то деревенек, где-то далеко ухала артиллерия. Филатовцы держались, хотя даже из кратких переговоров командующего 13-й армии было ясно, что им приходится тяжело.

— Товарищ генерал-майор, — сообщил радист, — связь со штабом фронта. «Первый» на связи.

Кондрусев взял микрофон:

— «Четвертый» слушает.

— «Четвертый», я «Первый». Докладывайте обстановку.

— Выходим на рубежи, товарищ «Первый». К семи ноль ноль будем готовы. Разведка доносит, что немцы начали выдвижение к реке с запада. Похоже, всей группой прут.

— Знаю, — голос командующего, как всегда, был спокоен. — Ваша задача, «Четвертый», пропустить ударную группировку Гудериана через «Пятого», дать им втянуться в бой с его передовыми частями. А когда они подставят фланги — ударить. Бить с севера, во фланг и тыл. «Третий» ударит с юга. Окружать будете вместе. Как поняли?

Кондрусев поневоле нервно сглотнул. Не чаял он, что когда-нибудь получит такой приказ. Окружить танковую группу Гудериана. Того самого Гудериана, который за две недели прошел пол-Европы и считался непобедимым.

— Вас понял, товарищ «Первый». Разрешите действовать?

— Действуйте. И помните, что «Пятый» будет держаться до последнего. Не подведите его. Отбой.

Положив трубку, командир 22-го мехкорпуса посмотрел на запад, где уже занимался рассвет. Где-то там, за лесами и болотами, к Днепру двигались сотни немецких танков и десятки тысяч солдат. Они шли, чтобы прорваться, не зная того, что их ждут.

— Передайте командирам дивизий, — сказал Кондрусев, не оборачиваясь. — Последняя проверка готовности — через час. Бой начинаем по сигналу «Гроза». Всем быть в полной боевой.

Адъютант убежал, а генерал-майор еще долго стоял на холме, глядя, как первые лучи солнца золотят купола могилевских церквей. Отсюда город казался не пострадавшим, но Кондрусев знал, что это не так.

Р езиденция премьер-министра Тодзё. 23 июля 1941 года

Хидэки Тодзё работал в своем кабинете, как обычно, допоздна. Стол был завален бумагами, картами, донесениями с фронтов. Последние известия с Запада тревожили. Немцы терпели поражения под Минском, их хваленый генерал Гудериан попал в окружение.

Если Германия рухнет, Япония останется одна против всего