уголке. Сидя на коленях, на холодном полу примерочной и прикрыв голову руками, я была на сто процентов уверена – сейчас войдёт моя смерть. Она выстрелит мне в лицо или вонзит в живот нож – какая разница? И светлый, кокетливый интерьер парижского будуара будет испорчен, и Лёнька, приехав, станет орать на Лилию, а ведь она мне так понравилась и её будет так жалко. А ей будет жалко, до слёз жалко меня. Но слёз, конечно, она не допустит – ведь это испортит ей макияж. А потом, визжа сиреной и сверкая мигалками приедет полиция и зачем-то скорая. В таких случаях всегда вызывают скорую, хотя пригождается она разве что только переполошённым барышням, принявшим случившееся слишком близко к сердцу. И весь бомонд будет ещё месяц шептаться по углам о том, что в преддверии благотворительного приёма у губернатора, в салоне Лилии Шустовой произошло убийство.

Я так живо, так ярко всё это представила, что не сразу осознала – никакого убийцы нет. Смерть моя в лице удивлённой мадам расширенными глазами косит из-за ширмы. Парень в бейсболке продолжает балагурить за стенкой. За окном сигналят машины. Девочки смеются. Звонит телефон. Жизнь продолжается.

Встав и зачем-то отряхнув коленки, испытывая при этом острое, жалкое ощущение от своей наготы, я зло и хрипло спросила:

– Могу я одеться? – и, не дожидаясь ответа, принялась натягивать джинсы.

Лилия, изменившись в лице, приняла у меня из рук нежную «Лазурь» и не церемонясь, бросила её на тумбочку – платье, словно живое, змеёй соскользнуло вниз. Не обратив на это внимания, хозяйка вернулась в зал и принялась бранить глуповатую ясноглазую Таню, параллельно выгоняя из магазина разом поскучневшего доставщика и отпаивая меня привезённой им же водой.

– Как ты могла! Дурочка! Открыть кому попало!

– Да это ведь Юрик! Он всегда воду нам возит, Лилия Эдуардовна, вы же его знаете! – оправдывалась девушка.

Потом в помещение с трудом прорывался приехавший за мной Лёнька, а девушки, строго выполнявшие запрет хозяйки: «Дверь никому не открывать, дурёхи!», никак не хотели его пускать, и Лилия сбивчиво извинялась перед ним, когда, наконец, разобравшись, его впустили, а он шумно возмущался… Всё это было потом, а я всё так же сидела в уголке, на приступочке и продолжала мелко дрожать, переживая своё неожиданное спасение и мало реагируя на окружающую действительность.

В салон красоты приехали быстро – Лёньке делать там было нечего, он уже был гладко выбрит и свежеподстрижен, но он остался. Присел, провалившись в диван, попросил кофе, достал ноутбук – приготовился к ожиданию. Через два я была уже готова и, когда заглянула в зеркало, была поражена – на меня смотрела незнакомка. Волосы, приподнятые кверху были чистыми, блестящими и, казалось, должны были вот-вот рассыпаться, но отчего-то не рассыпались. Никакой вечерней причёски словно бы и вовсе не было – как будто я сама нетвёрдой рукой взбила их, да так и оставила. Я даже удивлённо потрясла головой, думая, что сейчас уж точно всё развалится – мастер, заметив это, польщённо рассмеялся:

– Добился эффекта! Мы с Лилией Эдуардовной побеседовали, – он манерным движением задел густо подведённый глаз, – она мне концепцию наряда в двух словах объяснила: «стекающая вода». Сейчас его привезли, и я понял, что не ошибся. Хочу вам сказать – вы большой Лилин друг…

– Только сегодня с ней познакомились, – остановила я поток елея.

– Ну и что? – удивился мастер. – Простому клиенту Лилия ни за что бы не отдала не представленное в коллекции платье. А её друзья – мои друзья, имейте в виду.

Новообретённый «друг», не переставая лить мне в уши хвалебные речи, препроводил меня в отдельную комнату и с помощью «ласточки» из Лилиного салона, отправленной сюда вместе с платьем, принялся меня одевать. Стараясь не задумываться о том, что он всё-таки мужчина, а я полуголая женщина и утешая себя тем, что рядом присутствует безымянная «ласточка», я, не задавая лишних вопросов, быстро натянула на себя платье.

Странно, но на этот раз «Лазурь» села великолепно – что случилось с ней за какой-то час? Или я непостижимым образом постройнела, или они подменили платье – не знаю, но ноги у меня вытянулись, грудь будто бы подросла, живот исчез, линия бёдер стала ровной, практически безупречной. Никакого белья, кроме тончайших чулок я, конечно же, не надела и это было заметно. Хотя всё тело, от носков шёлковых туфелек и до самой шеи было закрыто невесомой тканью, но фигура, спрятанная под ней, угадывалась потрясающе, более того, срабатывало воображение, тут же непроизвольно очерчивающее самые лучшие – для каждого человека свои – идеальные женские формы.

Замер даже нетрадиционно ориентированный маэстро – осталось что ли в нём что-то мужское? Перестали щебетать девочки. Мир остановился, поклоняясь естественной и первобытной женской красоте.

Я оглянулась и ахнула – говоря, что платье закрытое, я, безусловно, погорячилась – акцент у него был на спине. Ткань под горлом была присобрана на тонкое, созданное из мельчайших кристаллов длинное ожерелье, которое, ослепительно сияя, словно капли воды, струилось по обнаженной спине, спускаясь вдоль позвоночника до поясницы и украшая, вопреки здравому смыслу, вовсе не зону декольте, а обнажённый изгиб спины. Тема воды подчёркивалась цветом платья и отражалась в глазах, молниеносно ставших пронзительно-голубыми. Руки оставались голыми, как и спина; что уж там, будем откровенны – шёлк соскальзывал даже с попы, норовя сделать наряд из откровенно-эротичного неприлично-вульгарным.

«Ласточка», вооружившись мотком двустороннего скотча и успокоив меня известным: «Чтобы быть красивой, надо страдать», принялась быстро и аккуратно крепить платье к телу, комментируя на ходу:

– Так делают на всех показах, ничего необычного. Скотч очень хорошо держит – будьте спокойны, не отвалится. И к тому же совсем незаметен под одеждой. Когда ваш мужчина его будет снимать – а Лилия Эдуардовна уверяет, что такое платье может снимать только мужчина – липкая лента почти полностью останется на ткани, лишь в некоторых местах, где кожа совсем не потеет, прилипнет к телу. Практика показывает, что непосвящённый человек таких деталей попросту не замечает, а вы потом легко отклеите его, просто полежав в ванной.

Пара взмахов кисточкой – только чтоб освежить, подправить макияж после примерки, капля любимых духов – и вот я уже выхожу, волнуясь как школьница перед выпускным, чтобы показать созданную красоту Лёньке. Маэстро и девочки, словно челядь, высыпали, столпившись у меня за спиной.

Вот он поднимает голову, отлепив восьмую по счёту чашку с кофе от губ, смотрит на меня, встаёт медленно.

– Как? – улыбнувшись, спрашиваю я, ожидая комплиментов.

– Очень вкусно, – глухо отвечает он,