внешнему виду — пили вино, курили и громко спорили об искусстве и политике. Призыву они не подлежали по состоянию здоровья, но мнили себя первыми тактиками и стратегами. Рядом с ними за столиками сидели и короткостриженые эмансипе, курившие папиросы без фильтров через длинные мундштуки. Платья у них были вызывающе свободными, а многие вообще не носили корсетов, и их упругие груди время от времени колыхались под одеждами, вызывая противоречивые чувства.

Пока мы двигались к месту, я услышал декламацию явно антивоенных стихов, политический анекдот и пару жутко пошлых, но весьма смешных шуток.

Сесиль смеялась, ей все происходящее доставляло истинное удовольствие.

Над залом висел густой табачный смог от сигарет, кубинских сигар и ароматного турецкого табака, который предпочитали многие дамы. До меня доносились и сладковато-тяжелые ароматы абсента — официально запрещенного, но, как видно, разливаемого «для своих» — запахи дешевого вина, коньяка и эрзац-кофе из цикория. Тут же благоухания дорогих духов смешивались с пороховой гарью и слегка прелым амбре, исходящим от влажного после улицы сукна шинелей.

На всех окнах висели плотные шторы, а зал освещали многочисленные свечи и тусклый синий свет газовых рожков.

— Бывал здесь прежде? — шепотом спросила девушка, пока мы следовали сквозь битком набитый зал за метрдотелем.

— Никогда, — честно признался я, хотя в будущем несколько раз захаживал в знаменитый «Мулен Руж», который давеча видел сожженным и полуразрушенным.

— Тогда я тебе все расскажу! — горячо шепнула она мне на ухо. — Раньше тут было куда веселее, сейчас же военная цензура многое запрещает и все же… все запретить она не может.

Я кивнул, согласившись с ее словами. Немного иного я ожидал от увеселительного заведения — чего-то более откровенного, эротичного и вызывающего…

Между тем нас наконец усадили за столик в первом зале недалеко от сцены, которая в данный момент пустовала. Места на самом деле оказались хорошие, и я, не задумываясь, сунул нашему провожатому десять франков.

— Благодарю, месье, — церемонно сказал тот. — Вскоре к вам подойдет официант!..

— Хорошо! — оскалился я и потребовал: — А пока принесите шампанского! И чтобы оно было настоящим, из довоенных подвалов! «Вдова Клико» подойдет…

— Непременно, месье!

Он удалился, а я закрутил головой по сторонам. Стены, кажется, из темного дуба были сплошь украшены пожелтевшими от табачного дыма картинами, карикатурами и скетчами местных художников. Но главным символом в зале был многократно повторенный, легко узнаваемый силуэт черного кота — он царил буквально повсюду: на витражах, кованых канделябрах, каминных решетках. Вот только живого представителя кошачьей породы я не увидел.

Сесиль тут же начала пояснять:

— Смотри, Николя, мы сейчас в «Зале общественного спасения» — так его нынче называют. Здесь поют песни, читают стихи, пытаются острить, хотя не у всех это получается хорошо…

— А где же знаменитый кан-кан?

— Боюсь, этого зрелища ты сегодня не увидишь. В нынешние времена подобное слишком неуместно…

— Понимаю, — согласился я и указал на второй зал поменьше, вход в который виднелся чуть дальше справа, — небольшое помещение с низкими потолками и рядами грубых деревянных стульев: — А там что?

— «Зал теней» — можно сказать, визитная карточка этого заведения! На белом экране разыгрывают театр теней Не знаю, будет ли тебе интересно…

— Что за представления?

— Сказки на современные темы… иногда чересчур злые…

— Я не большой любитель подобного… — честно признался я.

Сесиль весело рассмеялась, продолжая играть роль.

Официант принес бутылку шампанского в ведерке со льдом и бокалы, ловко ее откупорил, разлил пенящийся напиток и спросил, что мы желаем получить в качестве закуски.

— Тащи все, что найдешь! — я грубовато похлопал его по плечу. — И побыстрее!

В качестве поощрения вручил и ему десятку. Это помогло, официант взглянул на нас более благосклонно и даже чуть поклонился:

— Будет исполнено!

Журналистка между тем поднялась на ноги и громко произнесла тост:

— За тебя, любовь моя!

Я тоже встал, мы с легким звоном соприкоснули бокалы и выпили до дна.

Девушка радостно рассмеялась, перекрывая своим звонким смехом даже шум, царивший вокруг.

— Вкусно! Хочу еще!

— Пей сколько угодно! — широким жестом разрешил я и подлил шампанского. — Гуляем!

Сесиль придвинулась ко мне вплотную и, никого не стесняясь, впилась в губы горячим поцелуем.

Она была прекрасна в своей роли. Распутная, бесстыжая, слегка вульгарная, но при этом восхитительная и дерзкая — девушка притягивала к себе взгляды всех мужчин, собравшихся в зале, хотя и женщин вокруг было более чем предостаточно, а некоторые из них отличались излишней откровенностью нарядов. Уверен, большинство мужчин мне завидовали, а женщины хоть и кривили презрительно губы, глядя на Сесиль, но в душе испытывали те же чувства.

Вскоре сразу два официанта принесли блюда. Вот только, глянув на них, аппетита я не испытал, скорее наоборот.

— Суп-пюре, — заторопился первый официант, тоскливо наблюдавший за моей рукой, не спешившей лезть в карман за очередной поощрительной купюрой, — топинамбур и брюква на растительном масле с чесноком, луком и травами. Изысканный вкус!

— Насчет вкуса не уверен, но пахнет преотвратно, — нахмурился я.

— А извольте-ка паштеты попробовать! — второй официант пришел на помощь своему собрату. — Нежнейшее блюдо!

— Из чего это приготовлено? — скривился я. — Субпродукты?

— Печень, почки и легкие! К ним подаются корнишоны. А на горячее — рыба! Запеченная треска с овощами.

— Как я понимаю, мяса не будет?

— Извините, месье, сегодня мясо запрещено. Сожалею…

— Вот что… любезные… — процедил я, поднимаясь. Мое лицо наливалось кровью, а глаза бешено засверкали. — Ну-ка живо уберите отсюда это «мясо войны»! — Я припечатал к столу сотню франков. — Чтобы через четверть часа перед нами лежали два нежнейших антрекота средней прожарки! И не дай вам бог опоздать хоть на минуту!

Краем глаза я заметил, как один из охранников заведения направился было к нам, учуяв неприятности, но официанты отреагировали правильно: живо подхватив со стола все тарелки, чуть не бегом направились в сторону кухни. Охранник увидел, что конфликт улажен, и вернулся на свое место.

— Черт знает что! — громко прокомментировал я, разливая оставшееся шампанское по бокалам.

В этот момент на сцену вышла худая девица в белой полупрозрачной хламиде и томным голосом начала декламировать бесконечный стих о терзаниях юной и ранимой души. Напротив нее помощник поставил высокое зеркало, а сбоку стул, и внезапно девушка села