Офицер экспедиционного корпуса - 2 - Игорь Александрович Шенгальц

Офицер экспедиционного корпуса — 2

Глава 1

Пенитенциарная система во Франции в конце 1917 года оставляла желать лучшего. Проще сказать — она была ужасна!

Все переплеталось в один клубок: изжившие себя структуры, колониальная система и экстренные меры военного времени. Законы не поспевали за событиями, власти как обычно реагировали на новшества вяло, предпочитая действовать по-старинке. Но это была ошибка, мир уже бесповоротно изменился, а система осталась практически той же, что и в начале века.

Из-за войны большинство тюрем оказались забиты под завязку, а ресурсы, выделяемые правительством на содержание заключенных, были весьма ограничены. Сказать проще — те бедолаги, кому не посчастливилось угодить за высокие каменные стены, попросту голодали.

Все осложнялось еще и тем, что, помимо привычных уголовников, в тюрьмы попадали и лица, арестованные по подозрению в шпионаже, и дезертиры, коих сильно прибавилось в последние месяцы, и просто разного рода эмигрантский сброд.

Когда из камеры унесли покалеченных корсиканцев, а я немного пришел в себя, Мамаду рассказал, что мы находимся в печально известной марсельской тюрьме Сен-Пьер на бульваре Онора, в которую пихали всех, кого не могли вместить камеры городских комиссариатов. Свою известность и даже славу тюрьма заслужила тем, что перед ее воротами регулярно проводились публичные казни. Гильотину оттуда не убирали никогда — она была символом этого мрачного места.

Меня просто закинули внутрь камеры, пока я был без сознания, как набитый мешок с песком. Никакому доктору разумеется не показали, а бросили в общее отделение до выяснения личности. А если сдохну прежде — плевать. Корсиканцы же, к моему несчастью, уже сидели в камере, их схватили за какую-то мелочь, скорее всего по ошибке.

Самого же Мамаду Файе задержали за буйное поведение днем ранее. После того случая, когда он потерял работу, с горя напился до такой степени, что разделся догола, бегал по городу и изображал дух одного из своих предков. Сенегалец говорил об этом, искренне недоумевая. Никого не убил, не ограбил и даже не избил. За что забрали, он не понимал…

Сейчас он был одет в рубашку и штаны — явно меньшего размера, да грубые старые башмаки — полицейские не желали лицезреть чресла черного человека и нарядили его в то, что оказалось под рукой. Но Мамаду не унывал, он вообще был человеком жизнерадостным и открытым.

А потом один из корсиканцев удивленно вгляделся в мое лицо, что-то прошептал своим и началось… на меня навалились, пытаясь убить. Не вышло.

Дальнейшее я уже знал, и мог только еще раз от всей души поблагодарить Мамаду, спасшего мне жизнь.

Кажется, в этот раз мне просто не повезло столкнуться с теми, у кого был на меня заказ. Не получилось один раз, вот они и попытались исправить свою ошибку при первой же возможности. Так что встреча наша была случайна, но минимум один из врагов уцелел, а значит о моем нахождении скоро станет известно и остальным.

Место, где мы оказались, называлось камерой предварительного заключения, в которой бедолаги коротали время до суда. Тесное помещение было настолько плотно забито самым разным народом, что и вздохнуть можно было с трудом. Камеры, рассчитанные на двадцать человек, вмещали все пятьдесят, а то и семьдесят. Многоярусные заполненные нары громоздились с двух сторон на них спали «счастливчики» по четыре человека на сдвоенных кроватях. Кому повезло меньше — ютились внизу, прямо на каменном полу, по которому ночами бегали крысы, так и норовившие вцепиться в глотку.

Вот только капрал Файе ошибся — мы находились в тюрьме, но ничего еще не было определено. Настоящая тюрьма будет потом, после того, как суд вынесет приговор, но до этого еще требовалось дожить…

Часа через два за мной пришли.

Сразу четверо тюремных надзирателей, одетых в темно-синие однобортные мундиры строгого военного образца с высокими воротничками и фуражки с жесткими козырьками, явились по мою душу. На кожаных ремнях с пряжками висели дубинки. Почти все — молодые, но это из-за дефицита кадров. Опять война играла свою роль, многие опытные работники давно были призваны в армию.

— На выход, сволочь! — рыкнул первый из них — массивный как боров сержант с красным лицом и мелкими злыми глазками.

Я тяжело поднялся на ноги, не желая получить лишнего.

— Держись, тубаб! — напутствовал меня сенегалец, осклабившись в сторону тюремщиков. — Хорошие люди обязательно победят плохих людей! А потом съедят их сердца!

Остальные постояльцы камеры делали вид, что их тут нет.

Мне все же досталось несколько ударов — и по спине, и по бокам. Били без особого энтузиазма, просто в целях профилактики. Благо, по голова не прилетело, и на том спасибо.

Пока мы шли по узким коридорам, пахнущим плесенью и смрадом, я, наверное, мог бы сбежать. Руки мои были свободны от пут, разум не затуманен, я ощущал в себе и силу, и энергию, но… вырваться из рук конвоиров — не значило оказаться на свободе.

Из этого места так просто не выбраться. Там дальше другие охранники, стены, ворота. Выйти отсюда можно либо вперед ногами, либо с разрешения коменданта или судьи, иного варианта не имелось. Помирать я пока не собирался, выпускать меня наружу никто не собирался, поэтому пришлось временно смириться и делать, что говорят.

— Шустрее ноги передвигай, падаль! — красномордый сержант намеренно ткнул меня дубинкой в бок, отчего я едва не взвыл. Сволочь, я тебе припомню!

Мы давно выбрались из тюремного блока и попали в административную часть. Вскоре добрались до нужного места — достаточно просторной комнаты, в которую меня и затолкнули. Красномордый надзиратель зашел следом, остальные остались за дверьми.

За небольшим прямоугольным столом нас ждал невысокий человек с невыразительным лицом. Но мне сразу бросился в глаза его нос — это был чемпион среди носов, поразительно напоминавший клюв хищной птицы.

В углу за вторым столиком еще меньших размеров сидел секретарь — худощавый молодой человек с бегающим взглядом.

— Заключенный по вашему приказу доставлен, господин судья! — рявкнул сержант, попытавшись вытянуться во фрунт. Видно было, что носатого он боялся и уважал.

— Встаньте у двери, надзиратель! — небрежно отмахнулся тот рукой, а потом вперил в меня острый взор и предложил, указав на свободный стул: — Садитесь, месье!

Я последовал приглашению и уселся на жесткое сиденье.

— Моя фамилия Маршан, я — следственный судья города Марселя, —