Герой поневоле - Николай Бирюздин

Николай Бирюздин

Герой поневоле

Глава 1. Неудачник из Бирюлёво

— Игорь, ты почему трубку не берёшь? Я вчера три раза звонила.

Мама звонила из Саратова по субботам и по особым случаям. Сегодня была среда.

— Спал, мам. Телефон на беззвучном.

— В десять вечера он спал. Тётя Валя мне всё рассказала. От тебя Люда ушла, а я узнаю от тёти Вали. Через месяц!

Я прижал телефон плечом к уху и полез в шкафчик за кофе. Банка стояла на донышке: кофемашину Людка увезла ещё в июле, а растворимый мы держали «на чёрный день». Чёрный день, судя по остатку, шёл третью неделю.

— Ушла, мам. Что тут рассказывать.

— Тридцать два года, Игорь! У Наташи Ковалёвой сын на четыре года младше, у него уже двое детей и ипотека в Кузьминках. А ты сидишь в своём Бирюлёве. Что ты ей сделал?

— Ничего.

— Вот именно! — обрадовалась мама, будто я наконец признался. — Ничего ты не делаешь. Ни-че-го.

Спорить было не с чем. Людка при расставании выразилась почти теми же словами, только без радости: «С тобой ничего не происходит, Савельев. Вообще ничего. Ты как твой шкаф — стоишь и стоишь». Чемодан она собрала за один вечер. Кота Барсика увезла на следующий день, в переноске, которую я же ей и подарил на позапрошлый Новый год.

Кота было жалко не для красного словца, а по-настоящему: миска с нарисованной рыбой до сих пор стояла у холодильника, и я третью неделю обходил её, вместо того чтобы убрать. На подоконнике в горшке с геранью осталась проплешина — Барсик жрал герань, и ничего ему не делалось. Герань теперь отрастала. Предательница.

— Приезжай домой, — сменила курс мама. — Хоть на выходные. Я пирог поставлю, с капустой.

— Приеду. В сентябре, после сдачи. У нас сейчас опытная партия горит.

— У тебя всегда что-нибудь горит. И куртку тёплую себе купи наконец, у вас там осень скоро.

— Мам, на дворе август.

— Август кончается, Игорь, — сказала мама со значением, которого я тогда не оценил, и повесила трубку первой, на полуслове. Она так делала всю жизнь — экономила ещё с тех времён, когда межгород считали поминутно.

Я допил кофе над раковиной, глядя в окно на гаражи. За гаражами тянулась ветка на Павелецкий, и по ней как раз протаскивалась электричка — семь сорок одна, царицынская. По ней можно было сверять часы, чего никто в Бирюлёве, разумеется, не делал.

Квартиру — однушку в панельке на Медынской — я снимал шестой год у Розы Наумовны, которая раз в два года поднимала цену и при этом извинялась дольше, чем я возражал. Людка называла район «твоё Бирюлёво», даже когда жила здесь сама. Теперь оно и правда было только моё.

Рубашка со вчера висела на спинке стула и сходила за глаженую, если не приглядываться. Я не приглядывался.

Миску я опять не убрал.

* * *

До работы я добирался час десять: автобус, метро с пересадкой, потом дворами до бизнес-центра «Калибр-2», где наша контора снимала пол-этажа. На перегоне после «Павелецкой» в вагон вошёл парень с клетчатой сумкой и объявил фонарики со встроенной зарядкой, по триста рублей. Я машинально прикинул: закупка на «Али» — долларов полтора за штуку, и при его проходимости маржа выходила такая, какой «Спектр-Прибор» не видел ни в одном годовом отчёте. Фонарик, впрочем, не купил никто. Сочувствую, коллега. Рынок нынче тяжёлый. На «Автозаводской» парень свернул торговлю и перешёл в соседний вагон — та же интонация донеслась сквозь закрывающиеся двери.

«Спектр-Прибор» — это мы: разработка и мелкосерийное производство промышленных расходомеров. Шестьдесят два человека, если считать с уборщицей тётей Розой, и полторы тысячи заказчиков по стране, если считать по базе, а не по тем, кто реально платит.

На проходной охранник Семёныч разгадывал сканворд.

— Столица Австралии, шесть букв, — сказал он вместо здравствуйте.

— Канберра. Восемь.

— Не лезет.

— Значит, у составителя Сидней. Он тоже не столица, но кто ж ему скажет.

Семёныч вписал Сидней, и буквы легли. С этого у нас начиналось каждое утро.

В отделе уже сидел Паша Ерохин, ведущий инженер, и по его затылку было видно, что партия горит сильнее обычного. На моём столе лежала распечатка — спецификация на шестьдесят плат, тридцать четыре страницы, и жёлтый стикер сверху: «Игорь, разместить ДО ОБЕДА. Аркадьич».

Аркадьич — это директор, Виктор Аркадьевич. Слова «до обеда» он писал капслоком последние лет пять. Капслок давно означал «до конца недели», но проверять это на прочность никто не рисковал.

В девять тридцать Аркадьич провёл летучку — то есть встал в проходе между столами с блокнотом. Блокнот у него был бумажный, в клетку, заведённый, по слухам, в две тысячи восьмом году, и в нём помещалась вся история фирмы.

— Партия — шестьдесят плат, отгрузка пермякам пятнадцатого сентября, — сказал он. — Монтаж с понедельника. Савельев, что с комплектацией?

— Размещаю сегодня. По разъёмам вопрос, доложу отдельно.

— Мне не нужны вопросы, мне нужны разъёмы.

— Разъёмы нужны всем, Виктор Аркадьевич. Поэтому их и нет.

Аркадьич записал что-то в блокнот и перешёл к Паше. Паша начал про прошивку, я перестал слушать и придвинул спецификацию.

Спецификацию, впрочем, пришлось отложить: сначала хвосты. Герметичные разъёмы под ту же партию зависли у «Элкора» — контейнер из Шэньчжэня третью неделю стоял в Забайкальске, и менеджер Наташа при каждом звонке сдвигала срок ровно на пять дней. Видимо, у неё в программе так было настроено.

— Наташ, — сказал я, когда она сняла трубку. — Только не говори «плюс пять дней».

— Игорь Дмитриевич, ну а что я сделаю, таможня…

— Таможня. А теперь смотри: у вас на московском складе лежит резерв под «Термоприбор», я его в вашей же выгрузке вижу. Сорок восемь штук. «Термоприбору» отгрузка в октябре, им контейнер успевает. Отдай мне сорок из резерва, а им вернёшь с прихода.

Пауза в трубке была долгая, с щёлканьем клавиатуры.

— Я согласую с руководителем.

— Согласуй. И скажи руководителю, что в марте я у вас взял стабилизаторы, когда их никто не брал. Полторы тысячи штук. Пусть посмотрит в той же программе.

Через двадцать минут Наташа перезвонила: сорок штук мои, самовывоз в пятницу.

— С вас шоколадка, Игорь Дмитриевич.

— Запишу в ведомость, — пообещал я.

Вот, собственно, и вся профессия: помнить, у кого что лежит, кто кому чем обязан и в какой графе это записано. Со стороны выглядит как везение.

Дальше