на зарево пожаров. — Хорошо. Вы выиграли этот раунд. Но игра только начинается.

Наша победа у форта стала не просто тактическим успехом. Она стала переломом. Раньше к нам пробивались одиночки, отбившиеся роты, отчаявшиеся полки. Теперь тянулась непрерывная цепочка пополнений. На нашу сторону вставали батальоны, дивизионы. На востоке пять бригад подняли мятеж, захватили несколько крепостей и объявили о верности истинному Наследнику. Солдаты, увидев, что Цесаревич не просто дерётся, а побеждает, делали свой выбор. Те кто колебался, до этого момента не решаясь присоединиться ко мне, теперь открыто заявляли о своей поддержке.

Моё приказание по сбору и консервации тел тех павших, кого смогли сохранить целыми, выполнили. Их бережно собрали перед крепостью, залечили все повреждения, обработали чарами консервации — живого сохранения. Вокруг витало невысказанное: некромантия. Один из штабных магов, старый ворчун, даже буркнул, не глядя на меня: «Для таких экспериментов, Ваше Высочество, лучше бы вражескую падаль использовали. Своих хоть в землю честно положить».

Вечер. Багровое, предгрозовое небо на западе. На испещрённой рытвинами снарядов равнине перед стенами форта, на белом снегу, лежат в безупречно ровных рядах пять сотен тел. Они не похожи на мертвецов — просто спят, застывшие в последнем мгновении, сглаженные чарами. Перед ними, грозной живой стеной, выстроены полки: преображенцы, егеря, измайловцы, лефортовцы, семёновцы, дружины князей, отдельные отряды примкнувших к нам солдат. Лица суровы, по физиономиям то тут то там блуждает недоуменное выражение, но дисциплина железная. Над полем висит гулкая, неестественная тишина, которую не нарушает даже ветер.

Чуть в стороне камеры. Ведётся запись всего происходящего.

Я вышел вперёд,

Мой шаг гулко отдавался в звенящей тишине. Остановился между живой стеной и мёртвым полем. Поднял голову. Голос, усиленный заклятием, понёсся над тысячами голов, чистый и звонкий

— Воины Российской Империи! Солдаты и офицеры, дворяне и простые люди! Вы стоите здесь, на земле, щедро окроплённой вашей кровью и кровью ваших братьев. Вы выстояли. Вы победили! Ни числом, ни железом — духом. Верностью присяге, которую давали не узурпаторше, а Короне и Отечеству. Этой ночью мы отстояли не просто форт. Мы отстояли честь Империи!

Я обвёл взглядом стройные шеренги живых, потом — неподвижные ряды павших.

— За эту победу заплачено самой дорогой ценой. Ценой этих воинов, — я указал клинком на поле. — Они легли здесь, чтобы мы стояли. Что бы стояла и жила Империя, такой какой мы её знаем. Они отдали свои жизни, чтобы наше знамя не пало. И от имени Императора, чьё имя вы носили в сердце, от имени отца моего, Николая, и от своего собственного — я благодарю их. Лично. Каждого. И я благодарю вас, живых. Вы — сталь, из которой теперь выкуется новая, сильная Россия!

Рёв. Единый, сокрушительный гул одобрения прокатился по строю. Но я поднял руку, и тишина вернулась мгновенно, став ещё напряжённее.

Я повернулся спиной к живым, лицом — к мёртвым. Голос упал, стал тише, глуше, но от этого он звучал ещё более остро.

— Я благодарю вас… — сказал я почти шёпотом, и этот шёпот нёсся на километры. — Но… — я сделал паузу, в которой сконцентрировалось нечеловеческое напряжение. — Разве я отпускал вас?

— Разве я давал вам приказ… умирать? — мой голос набирал силу, становясь всё громче и громче. Он становился раскатистым, вобравшим в себя гул приближающейся бури. В ясном небе, будто в ответ, глухо прокатился гром.

Я взметнул Анимус над головой. Клинок в последних лучах солнца вспыхнул не отражённым светом, а собственным, глубоким, пульсирующим багровым сиянием, как раскалённое сердце вулкана.

— Я ПРИКАЗЫВАЮ ВАМ ВЕРНУТЬСЯ!

Я не просто кричал. Я вкладывал в этот клич всю мощь своей инфернальной воли, всю накопленную в Домене силу, всю власть над душами, пойманными Алой Печатью. Мысленным повелением я рвал запоры, которыми удерживал их в Домене, и направлял этот поток — пятьсот с лишним душ — обратно. В их ещё целые, законсервированные тела. Вместилища, готовые к приёму души.

Тишина.

Абсолютная, мёртвая, всепоглощающая тишина, в которой было слышно лишь биение собственного сердца да отдалённый шум ветра.

Ничего не произошло.

Прошла секунда. Две. В строю кто-то сдавленно кашлянул.

В глазах солдат, князей и генералов на миг поверивших в невозможное промелькнуло разочарование, неверие.

И в этот миг последний луч уходящего солнца, пробившись сквозь тучу, упал прямо на меня, окутав фигуру и багровый клинок в нимбе ослепительного, почти неземного света.

И тогда — пошевелился первый.

Лейтенант, лежавший в первом ряду, судорожно вздохнул, как человек, вынырнувший из ледяной глубины. Его рука дёрнулась, схватилась за грудь, где ещё тёмным пятном была видна запёкшаяся рана.

Потом — второй. Рядовой, закашлялся, срываясь на хрип.

Третий. Десятый. Пятидесятый.

По полю прокатился странный, тихий звук — звук пяти сотен лёгких, делающих первый вдох.

Ожившие солдаты поднимались. Неловко, с недоумением, ощупывая целые тела на месте смертельных ран. Они смотрели на свои руки, друг на друга, а потом — на меня. И в их глазах не было ужаса. Был шок. А потом — слепящая, фанатичная вера.

Сзади, из строя живых, прорвался сдавленный возглас, перешедший в рёв. Не строевой, а стихийный, животный, полный благоговейного ужаса и восторга.

Рёв подхватили тысячи глоток. Он раскатился по полю, ударил в стены форта.

Я не просто выиграл битву. Я воскресил павших. Я переступил через величайший закон мироздания. И с этой минуты я был для них не просто Наследником. Я был Чудотворцем. Александром Воскресителем. Живым богом, на чью сторону встала сама Смерть. Вернее Жизнь.

Войну за престол только что перевели в совершенно иное измерение.

Видео с поля под фортом разлетелось по сети со скоростью лесного пожара. Его репостили, распространяли, перекидывали через закрытые чаты. Официальные СМИ его так и не показали, но через три дня в Империи тяжело было найти человека, который бы его не видел. И невозможно найти того, кто бы хотя бы раз не слышал о нём. По приказу Императрицы в целых регионах отключали интернет, но даже это не помогало.

Эффект был сокрушительным.

Враг, ещё вчера давивший кольцом осады, теперь откатывался к Санкт-Петербургу, собираясь в стальной кулак у Императорского дворца.

Но это отступление было не бегством. Это была перегруппировка. Через прозрачные, как стекло, границы западных окраин Империи одна за другой текли синие колонны свежих дивизий — немецких, польских, шведских. Регентша и её покровители, похоже, решили вопрос просто: если не удалось задавить мятеж в зародыше, его нужно утопить в крови под стенами столицы. Готовилось генеральное сражение. Последняя, отчаянная ставка на силу.

Их сила