Будь я человеком всё тоже было бы просто — меня ждало обыкновенное человеческое посмертие, а после душа вернулась бы на новый круг перерождения.

Но что будет со мной? Ни с демоном, ни с человеком? Я просто исчезну? Вечное странствие? Растворение? Пленение в чужих сферах?

Проверять не хотелось.

Но ведь у меня было своё царство. Не земельный надел выделенный Владыкой, а моё собственное царство, в котором надомной не было ни у кого.

Даже сейчас, в те мгновения когда моё сознание стремительно гасло, я ощущал его — далёкий, приглушённый шум Домена. Пустошь, что стала моей территорией. Власть, которую я выковал сам.

Я, отчаянным усилием воли вырвался из забытия и вернулся. Не в тело. Туда, куда не доставали их артефакты, — внутрь себя. В точку разрыва реальности, в сердцевину собственной власти.

Если тело убьют — я лишусь физического якоря. Но Домен… Домен мог бы стать моим вторым якорем, созданным мной самим. Я мог бы существовать здесь, как дух, как сознание, вшитое в саму ткань этого места. Возможно, даже смог бы со временем, затратив немыслимую энергию, создать новое тело из инфернальной материи. Пусть это и займёт годы, а то и столетия.

Если меня сразу не убили, значит я им ещё за чем-то нужен. Наверняка им нужны были секреты: как работает «артефакт», технология воскрешения, информация о сторонниках. А так же, намного проще для них будет если я публично сам отрекусь от престола и уйду в изгнание. Или же публичная казнь — это поможет избежать появления многочисленных двойников.

Но пока я жив — у меня ещё есть время. Есть шанс.

Мне нужен был не просто якорь. Мне нужен был Маяк. Устройство, которое удержит мою душу здесь, если тело умрёт. Устройство, которое направит меня в Домен, даже из самого дальнего места Мироздания.

И я начал строить.

Печь усилила свой рёв. Пламя в ячейках вспыхнуло с новой силой. Ещё ярче. Ещё горячее. Да, таким образом сильно уменьшалось суммарное количество силы которые я получу с каждой души в итоге. Но здесь и сейчас, конкретно в этот миг, оно позволяло получить так необходимую мне энергию.

Из земли, подчиняясь моей воле, начал подниматься чёрный, гладкий камень. Он рос формируя огромный обелиск. Строгое, угловатое, лишённое украшений сооружение. На его вершине я сконцентрировал крошечную, но невероятно плотную искру Осквернённого Огня, вложив в неё осколок своего Истинного Имени. Концентрированная воля. Моё «Я».

Искра вспыхнула тусклым, ровным, не мигающим багровым светом. Он не освещал пустошь. Он отмечал её. Это был путеводный огонь не для кораблей, а для потерявшейся души. Если моё сознание будет вырвано из тела и заброшено в междумирье, этот свет станет полюсом, магнитным севером моего существа. Он притянет, даст точку опоры.

Маяк Падшего. Якорь для души.

Я закончил. Обелиск стоял, мрачный и безмолвный, его верхушка мерцала в багровых сумерках Домена. Надеюсь этого будет достаточно. Теперь, даже если в мире смертных моё тело сломают, здесь останется частица меня, ждущая, способная удержать целое. Способная дать шанс.

Я опустился, скрестив ноги в воздухе, в нескольких сантиметрах от раскалённой почвы Домена. Поза не имела значения, это был лишь жест, символ собранности.

Шут всё ещё не вернулся. Куда делся Савельев — тоже непонятно. Но даже на простой призыв сил у меня сейчас не было. Да и не смогут они мне ничем помочь.

Я прикрыл глаза и погрузился в глубины собственного сознания. Где-то издалека до меня доносились отголоски мира смертных. Глухая боль в запястьях стянутых тяжёлыми кандалами, чужие голоса тихо переговаривающиеся где-то на фоне. Тяжёлый рёв двигателя автомобиля, на котором меня везли куда-то.

Я потерял счёт времени, сколько это продолжалось. Наконец, я почуял зов. Словно меня кто-то резко дёрнул за пояс, призывая вернуться в мир смертных. Кто-то звал меня по имени.

— Ваше Высочество. Александр, придите в себя. Эй.

Кто-то ударил меня по щекам.

Холод. Кажется меня окатили ледяной водой.

Так настойчиво зовут…

Ну что же. Я готов.

Я улыбнулся.

Медленно открыл глаза.

— Эй, он приходит в себя! Улыбается! — услышал я знакомый голос.

Мачеха.

Я открыл глаза. Моё тело висело на цепях в углу комнаты, где-то в подземелье. Судя по всему казематы Императорского Дворца. Ощущения тела вернулись, и они были чудовищны. Ребра с левой стороны напоминали о себе тупой, раскалённой болью при малейшем движении. Кажется сломаны. Горло пересохло и саднило. На губах вкус крови. Тяжесть от боли в затёкших мышцах просто невыносима.

Запястья были стянуты не просто кандалами. Это были массивные браслеты из тусклого, серого металла, холодного, как лёд в глубине шахты. Их внутренняя поверхность была испещрена тончайшей вязью рун — не для красоты, а для постоянного, нудного высасывания любой попытки собрать магию. От них к стене тянулись короткие, толстые цепи, звенья в каждом толщиной с палец. Они были вбиты прямо в каменную кладку массивными коваными кольцами.

Я медленно, преодолевая судорогу в затекших мышцах, поднял голову.

Длина цепей позволяла сделать ровно один шаг вперёд от стены. Достаточно, чтобы не умереть от полной неподвижности, но недостаточно, чтобы принять устойчивую стойку, сесть с комфортом или хоть как-то размять онемевшие ноги. Я висел, скорее, чем стоял, весь вес тела приходился на скованные, измученные руки.

Каждая стена — артефакт, экранирующий меня от любой связи с силой.

Я был в тюрьме.

И моя первая посетительница уже стояла передо мной, наблюдая, как я открываю глаза и прихожу в себя.

Императрица Анастасия Романова стояла в двух шагах. Не в парадном платье, а в строгом тёмно-сером костюме, словно она пришла не в каземат, а на деловое совещание. Её лицо, обычно безупречное, сейчас было оживлено некрасивым, холодным злорадством. Казалось, вся испытанная за последние дни бездна ненависти и страха наконец вырвалась наружу.

Рядом, как тени, стояли её союзники. Трое. Усатый немец в безупречном парадном мундире, поляк с полуухмылкой, оценивающе смотревший на мои кандалы. И третий, по всей видимости француз, стоял чуть поодаль, непринуждённо прислонившись к стене, будто наблюдал за спектаклем.

В стороне топтался ещё один человек — коренастый, в замызганной холщовой робе. В его руках болталась грязная тряпка, у ног стояло ржавое ведро с мутной водой, а на поясе висела сумка с пузырьками и какими-то тусклыми инструментами. По всей видимости какой-то санитар.

Воздух был густым и тяжёлым. Запах старой крови, въевшейся в камень, сырости, плесени и едкого, обжигающего нос нашатыря,