для чего-либо, кроме успеха или провала. Стрела пронзила воздух, и серебристая нить провода разматывалась за ней, сверкая в свете приближающейся молнии. Столб чистого белого пламени обрушился на дерево — миллионы вольт сконцентрированной ярости небес, энергии, которой хватило бы, чтобы питать целый дистрикт.

Стрела вонзилась в барьер в тот момент, когда молния ударила в дерево, и провод натянулся, замыкая цепь, создавая путь для энергии, которая хлынула по нему к силовому полю с невообразимой скоростью.

Китнисс видела это — видела, как провод вспыхнул светом, превратившись в сияющую линию чистой энергии, как эта энергия понеслась к барьеру, как невидимая стена вдруг стала видимой, покрывшись сетью трещин света, расходящихся от точки попадания.

А потом пришла боль.

Она не поняла, откуда боль появилась — может быть, она стояла слишком близко к проводу, может быть, часть энергии нашла путь через землю, может быть, сам воздух стал проводником, передавая смертоносный заряд всему, что находилось рядом. Боль была везде — в каждой клетке, в каждом нерве, в каждом атоме её существа, — белая, ослепительная, абсолютная, не оставляющая места ни для чего другого. Её тело дёрнулось один раз, сильно, неконтролируемо, и она упала, не чувствуя удара о землю, потому что мир уже гас, уже исчезал, уже превращался в ничто.

***

Пит видел, как она упала — видел, как её тело выгнулось дугой, как лук выпал из разжавшихся пальцев, как она рухнула на выжженную землю и осталась лежать неподвижно, с открытыми глазами, которые смотрели в небо и не видели ничего.

Барьер позади неё рушился — трещины света расходились во все стороны, силовое поле визжало, разрываясь на части, издавая звук, похожий на предсмертный крик умирающего зверя. За разрушающейся стеной открывалось настоящее небо, настоящие звёзды, настоящая свобода, которую они так долго искали, но Пит не смотрел на это, потому что весь его мир сузился до одной неподвижной фигуры на земле.

Он бежал к ней, не помня, как начал бежать, и упал на колени рядом с её телом, его руки нашли её шею, ища пульс, и не нашли ничего — никакого биения, никакого трепета жизни под кожей. Её грудь не двигалась, её сердце молчало, и холод начал распространяться от центра его груди, холод, который не имел ничего общего с температурой воздуха.

Где-то позади кричала Джоанна, бежал Финник, но Пит не слышал их, не видел ничего, кроме её лица — бледного, неподвижного, с полуоткрытыми губами, через которые не проходило дыхание.

Он положил руки на её грудь — одна поверх другой, основания ладоней на грудине, локти выпрямлены, — и начал давить ритмично, сильно, с той глубиной, которая была необходима, чтобы заставить остановившееся сердце снова качать кровь. Знания приходили откуда-то из глубины памяти, которую он не помнил, из жизни, которая не была его собственной, но которая оставила эти навыки в его мышцах, в его руках, в его теле.

— Давай, Китнисс, давай, — он говорил, продолжая компрессии, считая про себя, — не смей, не смей умирать, не после всего этого, не после того, через что мы прошли.

Он наклонился, запрокинул её голову, открывая дыхательные пути, прижался губами к её губам — не поцелуй, а спасение, единственное, что он мог ей дать, — и вдохнул воздух в её лёгкие, наблюдая, как её грудь поднимается, потом опускается, потом снова замирает.

Он вернулся к компрессиям, и его руки работали без остановки, а голос срывался на хрип:

— Китнисс, пожалуйста, я не могу без тебя, слышишь, не могу, и это не просто слова, не просто то, что говорят в такие моменты, это правда, это единственная правда, которую я знаю.

Маска убийцы исчезла полностью, и остался только мальчик — мальчик из пекарни, который влюбился в девочку с двумя косичками, когда ему было пять лет и он услышал, как она поёт, который бросил ей хлеб под дождём, зная, что получит побои от матери, который пошёл за ней на арену и был готов умереть тысячу раз, лишь бы она жила.

Финник и Джоанна добежали до них и остановились, не зная, что делать, как помочь, и Финник попытался что-то сказать, но Пит оборвал его резким «заткнись», не прекращая компрессий, не отрывая глаз от её лица.

Тридцать компрессий, два вдоха, тридцать компрессий, два вдоха — он повторял цикл снова и снова, и его руки начинали болеть от усилия, но он не останавливался, не мог остановиться, потому что остановиться означало сдаться, а сдаться означало потерять её навсегда.

И тогда — на пятидесятой компрессии, или шестидесятой, или сотой, он уже не считал, — Китнисс дёрнулась.

Её тело выгнулось, изо рта вырвался хриплый вдох — первый вдох, отчаянный, жадный, похожий на звук, который издаёт утопающий, вынырнувший из глубины в последнюю секунду. Её глаза распахнулись — широкие, испуганные, не понимающие, где она, что случилось, почему Пит склонился над ней с таким выражением лица.

— Пит...? — её голос был слабым, сорванным, едва слышным, но это был её голос, живой голос, и это было единственное, что имело значение.

Он выдохнул — длинным, дрожащим выдохом, который забрал из него всё напряжение, весь страх, всю силу, которая держала его на ногах последние минуты, — и его руки, которые только что делали компрессии с силой, способной сломать рёбра, теперь тряслись так сильно, что он едва мог контролировать их.

— Ты в порядке, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением, заклинанием, мольбой, обращённой к каким-то силам, в которые он не верил, но которым был готов молиться, если это поможет. — Ты в порядке, ты жива, ты дышишь.

— Что случилось? — спросила она, пытаясь осознать, почему лежит на земле, почему всё тело болит, почему Пит смотрит на неё так, будто увидел призрака.

— Твоё сердце остановилось, ток прошёл через тебя, когда молния ударила, и ты... — он не закончил, не смог, просто покачал головой.

Она смотрела на него — на его лицо, бледное и измученное, на его руки, которые всё ещё дрожали, на его глаза, в которых было что-то, чего она никогда раньше не видела так ясно, так открыто, без защитных слоёв и масок.

— Ты спас мне жизнь, — сказала она, и это прозвучало почти как вопрос, почти как удивление.

— Мы квиты, — ответил он, и в его голосе была тень обычной сухости, которая говорила, что он приходит в