не романтическое свидание, — сказала Китнисс сквозь зубы, наблюдая, как Пит заканчивает с обмоткой провода.

— С ним всё превращается в романтическое свидание, — бросила Джоанна через плечо, отступая к безопасному периметру. — Удачи, Огонек, и постарайся не промахнуться, потому что у меня большие планы на вечер.

Когда они отошли на расстояние, которое считали безопасным — или, по крайней мере, менее смертельным — Пит повернулся к Китнисс, держа в руках конец провода и одну из её стрел. Его голос изменился, стал другим — не холодным, не отстранённым, а серьёзным, почти мягким, как будто ситуация наконец пробила брешь в его броне.

— Слушай внимательно, потому что у нас не будет возможности повторить, — сказал он, начиная привязывать провод к стреле быстрыми, уверенными движениями. — У нас один шанс, и, если ты промахнёшься, провод упадёт, молния уйдёт в землю, и мы - а точнее, уже наши мертвые тела застрянут здесь ещё на одиннадцать часов. Если выстрелишь слишком рано — провод не успеет натянуться и замкнуть цепь. Слишком поздно — молния уже ударит впустую, поджаривая нас.

Он указал в сторону, где воздух едва заметно мерцал, как будто реальность там была чуть тоньше, чуть менее убедительной:

— Барьер — там, видишь рябь, искажение, как будто смотришь на мир через старое стекло?

Китнисс прищурилась, вглядываясь в указанном направлении, и сначала не увидела ничего, кроме пустоты и выжженной земли, но потом — да, там, на краю видимости — лёгкое дрожание воздуха, как марево над раскалённым металлом, как рябь на воде от брошенного камня.

— Вижу, — подтвердила она, и Пит кивнул, продолжая работать с проводом.

— Целься в стык, туда, где рябь сильнее всего — это слабое место, точка напряжения, где барьер держится на честном слове и молитвах капитолийских инженеров, — он закончил привязывать провод и протянул ей стрелу, которая теперь была тяжелее и неуклюжее из-за металлической нити, тянущейся от неё к дереву. — Стрела тяжелее обычной, провод будет тянуть вниз, так что сделай поправку на это.

— Я знаю, как стрелять, Пит, — сказала она с лёгким раздражением, которое было скорее нервозностью, чем настоящей обидой.

— Знаю, что знаешь, ты лучший стрелок, которого я когда-либо видел в этой жизни, — он посмотрел ей в глаза, и на мгновение маска убийцы соскользнула, оставив что-то настоящее, что-то уязвимое, что-то очень человеческое. — Просто, давай не помрем, ладно? Подумай о Хэймитче.

Она фыркнула — коротко, нервно, но в этом звуке было что-то похожее на благодарность за попытку разрядить обстановку:

— Трогательно, что ты так волнуешься о реакции Хэймитча.

— Он действительно страшный, когда злится, — Пит пожал плечами с преувеличенной серьёзностью, — я видел, как он смотрел на официанта, который принёс не тот виски, и мне до сих пор снятся кошмары.

Она почти улыбнулась — уголки губ дрогнули, приподнялись на долю секунды, прежде чем серьёзность момента снова взяла верх.

— Две минуты до удара, — сказал Пит, и его голос снова стал деловым, сосредоточенным. — Когда почувствуешь, что момент настал — стреляй, не думай, не анализируй, не пытайся рассчитать траекторию или угадать точное время, просто доверься себе и стреляй.

— Как я пойму, что момент настал?

Он помолчал, словно подбирая слова, которые могли бы объяснить необъяснимое:

— Ты поймёшь. Должна понять.

***

Небо менялось с каждой секундой, и облака над деревом сгустились, потемнели, закружились в медленном водовороте, в центре которого копилось что-то огромное — энергия, напряжение, неминуемый удар, который должен был обрушиться на землю с яростью, которую невозможно было представить. Воздух стал тяжёлым, наэлектризованным, и каждый вдох обжигал лёгкие привкусом озона и приближающейся бури.

Китнисс стояла с луком наготове, и стрела с привязанным проводом лежала на тетиве, непривычно тяжёлая, с изменённым балансом, требующая поправки, которую она уже просчитала интуитивно. Провод тянулся от стрелы к дереву серебристой нитью, соединяя её с эпицентром будущего удара, и она чувствовала эту связь почти физически, как будто была частью цепи, которая вот-вот замкнётся.

Пит отступил на несколько шагов, но не ушёл далеко — остался достаточно близко, чтобы она чувствовала его присутствие, его молчаливую поддержку, его веру в неё, которая была странным образом успокаивающей.

Она подняла лук и прицелилась в мерцание — в то место, где воздух дрожал сильнее всего, где невидимый барьер выдавал себя лёгкой рябью, словно сама реальность там была натянута до предела. Расстояние было большим, стрела — тяжёлой, но ветра не было, хоть это ничего и не значило, потому что арена могла создать ветер в любой момент, если гейм-мейкеры захотели бы помешать, если они уже поняли, что происходит.

Её сердце билось странно ровно — слишком ровно для того, что должно было произойти, — и дыхание замедлилось само собой, без усилия, как будто тело знало что-то, чего не знал разум. Мир вокруг неё начал сужаться, терять детали, и джунгли, выжженная земля, даже Пит за спиной — всё отступило на задний план, оставив только одну точку, только рябь в воздухе, только цель.

Небо застонало низким, утробным звуком, и облака закрутились быстрее, в их глубине вспыхнули первые искры — маленькие, но яркие, как предвестники чего-то несоизмеримо большего.

Китнисс натянула тетиву до упора, и сталь лука впилась в ладонь, провод натянулся, потянул стрелу вниз, но она сделала поправку — чуть выше, чуть левее, — автоматически, не думая, позволяя телу вспомнить тысячи выстрелов в лесах Двенадцатого, сотни убитых белок и кроликов, тысячи мгновений, когда она отпускала тетиву и знала — знала абсолютно точно — что попадёт.

Воздух вокруг неё загудел, и волосы на голове поднялись, наэлектризованные невидимой силой, а кожа покрылась мурашками, как будто тело чувствовало приближение удара раньше, чем глаза могли его увидеть.

И тогда — она почувствовала это.

Не услышала, не увидела, а именно почувствовала — где-то глубоко внутри, в том месте, где инстинкт охотника жил отдельно от разума, отдельно от страха, отдельно от всего, что делало её человеком. Это было как вспышка, как озарение, как момент абсолютной ясности, когда всё встаёт на свои места и ты понимаешь, что нужно делать, даже если не можешь объяснить почему.

Она отпустила тетиву в тот самый миг, когда молния сорвалась с небес.

Всё произошло одновременно — или почти одновременно, разница была в долях секунды, слишком малых, чтобы человеческий глаз мог их различить, слишком малых, чтобы иметь значение