«Ой, Миша, ну до чего ты нудный! Закажи лучше пожрать. Силу-то я и правда поистратил».

Насыщение желудка на восстановление магических сил не влияло никак, но я подозвал официанта и заказал отбивную с салатом и гарниром. Есть действительно хотелось.

Пока ужинал, я поглядывал в зал.

Народу там постепенно прибавлялось, все друг друга знали. Приветствовали, хлопали по плечам, обменивались остротами. На меня время от времени кидали любопытные взгляды, но никто не подходил.

По обрывкам разговоров я понял, что не все, кто собирается в зале, будут участвовать в гонке. Подавляющее большинство составляли болельщики. Гонщиков — они были в меньшинстве — отличала одежда: костюмы, похожие на те, в которых занимаются верховой ездой.

Появились в зале и дамы, и пронырливый субъект с блокнотом в руках. Он, как я понял, принимал ставки — здесь работал своего рода тотализатор. Слово «Лорд» звучало чаще других. Меня, оказывается, угораздило столкнуться с фаворитом гонок.

Впрочем, Серж, после того как перестал считать меня малолетним выскочкой, показался мне парнем неплохим. Со всеми, кто к нему подходил, он разговаривал шутливо, дружелюбно, без тени высокомерия.

Я закончил ужин и принялся за чай.

Официант, собирая на поднос посуду, загородил от меня зал, и появления в трактире нового действующего лица я не увидел. Только услышал слова Сержа:

— Да вот же он, герой дня! Идём, я вас познакомлю.

Официант отошёл. А мне пришлось поставить чашку на блюдце, чтобы не расплескать чай. Рядом с Сержем стоял Лопухин.

Глава 27

Первое правило клуба

Первым моим порывом было вскочить и броситься к Лопухину. Если бы не Захребетник, перехвативший управление, я бы так и сделал.

«Спокойно, Миша! — Захребетник, подавив мой порыв, остался сидеть за столом. — Не дёргайся».

«Не дёргайся⁈ — прошипел я. — Ты что, уже забыл, что было в поезде? Это ведь он, этот мерзавец, подослал убийц!»

«Я знаю. Как знаю и то, что этот мерзавец никуда от нас не денется. Месть, Миша, это блюдо, которое следует подавать холодным. А сейчас не лучшее время для того, чтобы его убивать. Вокруг полно свидетелей, и все они — если не друзья, то как минимум знакомые Лопухина. Какой бы скотиной он ни был и как бы эти люди на самом деле к нему ни относились, они встанут на его сторону, а не на твою. Ты для них — чужак, которого впервые видят. Не создавай неприятности себе и Коршу. Это ведь ему, как твоему начальнику, придётся оправдываться за твоё поведение».

Как бы я ни был зол, пришлось признать, что Захребетник прав. Бросаться на Лопухина здесь и сейчас не стоило.

Хотя Лопухин сам, увидев меня, покраснел и стиснул зубы.

— Что с тобой? — взглянув на него, удивился Серж.

— Я уже не раз говорил тебе, друг мой, что при выборе знакомств следует быть более осмотрительным, — процедил сквозь зубы Лопухин. — В противном случае ты рискуешь нарваться на сомнительных проходимцев.

— Вы что-то сказали, сударь? — В этот раз Захребетник меня не сдерживал. Он понял, что я сумел обуздать ярость, и вернул мне управление телом. Я скрестил на груди руки и откинулся на спинку стула. — У вас снова появилось желание вызвать меня на дуэль?.. Хотя нет, о чём я говорю. Честная дуэль — не ваш конёк. Подослать к сопернику убийц — куда более простой и надёжный способ поквитаться за поражение. Верно?

Шум вокруг стих. Собравшиеся в зале люди оборачивались на нас и прислушивались к разговору.

Серж удивлённо приподнял брови.

— О чём он говорит, Феликс? Вы что, знакомы?

— Представления не имею, о чём он говорит, — выдавил Лопухин. — Зато я прекрасно знаю, кто он такой! — Глаза Лопухина сверкнули. Ярость в его лице сменилась предвкушением торжества. Он обвёл глазами обступивших нас людей. — Позвольте представить, господа: фамилия этого человека Скуратов. Урожденный боярин, он отринул свой род! Отказался от боярства, единым взмахом перечеркнул все заслуги предков и переметнулся под покровительство государя. Этот господин служит в Государевой Коллегии. Полагаю, никому из нас не нужно объяснять, что это за ведомство и чем оно занимается.

По трактиру прокатилась волна перешёптываний. Теперь уже вокруг нас собрались все, кто там находился.

— Как интересно, — медленно проговорил я. — И чем же, по-вашему, занимается достойное ведомство, в котором я имею честь служить?

Лопухин открыл было рот, но поперхнулся невысказанными словами и замолчал.

Струсил. Понял, что последней фразой сам себя загнал в ловушку.

Одно дело — перемывать кости Государевой Коллегии наедине с такими же болванами. И совсем другое — произносить слова, порочащие Коллегию, в публичном месте в присутствии полусотни свидетелей.

— Ну же? — подбодрил я. — Что же вы замолчали? — Я обвёл глазами прочую публику. — Быть может, кто-то ещё желает высказаться?.. Нет? Что ж, тогда скажу я. Государева Коллегия, господа, денно и нощно трудится над тем, чтобы наше государство становилось сильнее. Мы направляем и контролируем процессы, развивающие и укрепляющие страну: от военной промышленности до просвещения. Малахириум — это технический прогресс. Это новое оборудование на заводах и фабриках. Это новые поезда на железной дороге и новые корабли в портах. Это школы, больницы, библиотеки. Да что далеко ходить — ваши собственные автомобили, которые стоят на улице в ожидании гонки, ездят на малахириуме! Родовые источники, которыми вы так кичитесь, отчего-то не в состоянии разогнать автомобиль. И я удивлен, что собранию столь образованных людей приходится рассказывать о прописных истинах, которые учитель сообщает крестьянским детям в приходской школе. Да, и ещё — чтобы больше уже не поднимать этот вопрос. Я горжусь тем, что принадлежу Государевой Коллегии! Я рад быть её частью и по мере сил приносить пользу своему Отечеству. Когда-то я действительно был одним из вас. Так же, как вы, я не думал ни о чём, кроме собственных развлечений. И всё, что могу сказать: я счастлив, что сейчас это не так. Счастлив служить настоящему делу, а не играть в бирюльки.

Я замолчал. И вокруг повисла странная, недоуменная тишина. Даже Захребетник притих и не лез со своими шуточками.

Собравшиеся смотрели на меня недоверчиво, но возражать никто не пытался. И не потому, что люди боялись. А потому что…

Я вдруг с изумлением понял, что действительно открыл сейчас глаза многим из них — как учитель