— Внучка нашей ведьмы дом сожгла! Нет у нас больше дома!

Я не сразу нахожу, что ответить. Несколько секунд пытаюсь понять: говорит ли она правду, или это бред сумасшедшей женщины, которую бесы окончательно свели с ума?

Я сижу одна за столом в своей комнате интерната. Соседка уехала к родне, а я не планировала возвращаться — и вот теперь сомневаюсь в своём решении, слушая мамины вопли о сгоревшем доме и бесах, которых Матвей якобы видел за спиной у этой ведьмы, Саши.

— Мам, я не понимаю. Ты хочешь, чтобы я приехала? — спрашиваю я, пытаясь докопаться до сути. Пока она просто визжит о том, что им негде жить. А куда тогда приезжать мне?

— Некуда приезжать! Нету у нас дома! — не унимается мать.

— Мам, а чем я могу помочь? Что мне сделать?

Она вздыхает и бросает трубку. Как всегда. А я ведь не хотела отвечать — уже поздняя ночь. Понимаю, как это выглядит со стороны: будто мне плевать, что моя семья осталась без крова. Хотя я до сих пор не уверена, правда ли это вообще. Но, учитывая, как я жила в той деревне… Если бы не Вера Михайловна, не знаю, что бы со мной вообще стало. Спилась бы, как мой старший брат.

При свете настольной лампы вспоминаю, как в очередной раз не могла уснуть из-за ночной гулянки мамы с братом и соседями. Максимка на соседней кровати лежал, то и дело вздрагивая от особо громких звуков. Убедившись, что он точно спит, я тихо выбралась из дома через окно нашей комнаты.

Я брела по спящим улицам, свернула на Вольную и по ней вышла в поле. Только там мне становилось легче. Ветер сдувал тяжёлые мысли, трепал волосы и поднимал пыль, которая забивалась в глаза, в волосы, въедалась в одежду. Казалось, любой другой на моём месте не смог бы насладиться этой темнотой, этим ветром и пустотой. Но меня это напитывало особой силой. Магической. Ветер давал свободу, которой у меня не было.

Я шла по тропинкам, углубляясь в ночной лес, собирая на сандалии капли ночной влаги. Не знаю, как так вышло, но я оказалась в конце Заповедной улицы — прямо у дома Веры Михайловны. В её окне мерцал слабый отсвет свечи. Если бы не он, я бы, наверное, не решилась. Но я вошла. Кралась так тихо, боялась, что она меня услышит.

Мы с ней никогда не говорили. Мать запретила бы даже подходить к её калитке. Но я слышала, как местные шептались о том, как она помогла то одной семье, то другой. И я надеялась, что она поможет и мне. Хотя сомневалась — зачем ей разговаривать с дочерью тех, кто её ненавидит?

Но я зашла. Даже не постучала, не знаю почему. Просто оказалась в прихожей и замерла в ожидании, непонятно чего. Она сидела за столом на кухне, что-то читала при свечах. Увидев меня, сняла очки и медленно подошла.

— Что же ты ночью одна бродишь, Юленька? — её голос прозвучал на удивление добро, и меня будто подкосило. Слёзы сами потекли из глаз.

— Тётя Вера, пожалуйста, помогите, — голос дрожал, а говорить было больно.

— Конечно, помогу. Проходи скорее.

Тот визит был первым, но не последним. Я рассказала ей тогда, наверное, всё. И про тень, что впервые увидела за спиной отца, и про то, как его не стало — я была уверена, что его забрала нечисть, хоть мама и твердила, что это Вера Михайловна наслала проклятие. Рассказала и про поле, которое давало мне сил и терпения. Она тогда сказала что-то про Стрибога, но я не поняла, что это значит.

Никто не знал о наших встречах. Я умоляла её никому не рассказывать, чтобы мама с Матвеем случайно не узнали. Вера Михайловна дала мне тогда травы и деревянных кукол-оберегов, чтобы отогнать нечисть от нашей комнаты. Той, где до пожара жил Максимка.

И теперь, после маминого звонка, я думаю только о нём. Если дом и правда сгорел, то что с Максимом? Телефона у него нет. Единственная, кому я могу позвонить, — это Вера Михайловна. Я никогда не беспокоила её звонками, но сейчас это кажется единственным выходом. Набираю номер. Идут гудки, но я почти не надеюсь — связь в Гриве всегда была ужасной.

— Алё? Юленька? — Слава богам, она отвечает.

— Тётя Вера, скажите, мама бредит или пожар и правда был? Ой, простите, что поздно!

— Правда, Юленька, — её голос звучит тихо, с ноткой сожаления. — За Максимку не беспокойся. Если негде будет его устроить, я к себе возьму.

— А дом… — я сама не знаю, что хочу спросить. — Он совсем сгорел? Кто это сделал?

— Ой, Юленька, да никто не виноват.

Защищает внучку? Может, мама в этот раз была права?

— Как это никто? А отчего тогда загорелось? — я начинаю тараторить, сердце колотится, я хожу по комнате, обуреваемая тихим беспокойством.

Она молчит. Так долго, что я уже думаю, что связь прервалась.

— Не поверишь, детка, — наконец говорит она. — Высшие силы вмешались. Огонь забрал нечисть, что там обитала.

— А… ладно, — только и могу выдавить. Но почему она так долго молчала? Выдумывала? — Позаботьтесь о Максимке, пожалуйста.

И, не дожидаясь ответа, я кладу трубку.

* * *

Я так и не приезжала домой. Ни после пожара, ни с началом учебы. Но я звоню маме. В её голосе слышится редкая трезвость — и всё то же заезженное: внучка ведьмы, поджог, Матвей, который «всем плешь проел», что видел за её спиной… кого-то. И что теперь он ни капли в рот не берёт — во что я, впрочем, не верю ни на секунду.

Она присылает фото со стройки. Новый дом растёт удивительно быстро, и к зиме остаётся лишь косметический ремонт. А у Максима новая, «чистая» комната. Помогают соседи — вот чего я не ожидала. Неужели моя семья не до конца растеряла уважение? Или всё это — ради Максимки?

Но сегодня кое-что происходит.

Я всегда ношу с собой мешочек трав от тёти Веры и маленький деревянный оберег — чтобы не видеть и не слышать те тени, что преследуют меня с детства. Но я всё равно вижу. Сначала чувствую — знакомое присутствие в пространстве.

Мы приехали с группой на экскурсию в одну из школ. Я иду по коридору с Лерой, мы о чём-то болтаем — она делится впечатлениями от вчерашней лекции, спорит, какой вуз выбрать, и тянет меня за рукав, показывая на смешной