Я восхищена не только тем, что он нарисовал меня, но и тем, как это красиво.

— Артём, — шепчу ему, — это… Это невероятно красиво. Я даже не думала, что в твоих глазах я выгляжу так.

Поднимаю на него взгляд — он сияет от моей реакции, и я не могу сдержать улыбку. Он подходит ближе, и я откладываю рисунки на стол, поддаваясь порыву, который создаём теперь только мы сами, без помощи лесных духов.

Но наш поцелуй получается короче, чем хотелось бы — я оборачиваюсь на звук подъезжающей к дому машины. Это родители.

Крепко обнимаю сначала маму, потом папу. От них обоих веет таким умиротворением — совсем не похоже на то, что было раньше. Прежде между ними постоянно витало напряжение, взгляды были полны укоров. Теперь они выглядят совершенно иначе — спокойнее, мягче.

— Ты словно повзрослела, — произносит мама, оглядывая меня с ног до головы. С этим выводом не поспоришь.

— Видно, деревня пошла тебе на пользу, — поддерживает папа.

Не могу сдержать расплывающейся улыбки:

— Прямо как и вам — совместный отдых.

На моё замечание они смущённо переглядываются, и в их взгляде не остаётся и следа прежней натянутости.

За бабушкиным столом, привыкшим собирать гостей, царит по-настоящему непринуждённая атмосфера. Родители делятся историями из отпуска, плавно перешедшего в городскую жизнь. Они успели побывать везде: на выставках, в театре, в спа. Всё им искренне понравилось, и вот мама, помолчав пару минут и аккуратно отставив чашку, выдаёт то, чего я никак не ожидала услышать:

— Мы с Никитой обсудили и решили — мне нужно уволиться.

Папа подтверждающе кивает, не отрывая взгляда от мамы, а мы с бабушкой застываем с разинутыми ртами. Мама, так яростно строившая карьеру, для которой работа была смыслом жизни, теперь говорит об увольнении.

— А чем же ты планируешь заниматься, Марин? — осторожно спрашивает бабушка.

— Пока просто отдохну, а там видно будет, — мама разводит руками. — Никиту ведь недавно повысили, его зарплаты нам пока хватит. Мы просто осознали, что не можем больше работать вместе. Не хотим смешивать рабочие и личные отношения.

Они берутся за руки под столом, и меня накрывает такая волна внезапной радости, что слёзы сами подступают к глазам. Родители, заметив это, встревоженно наклоняются ко мне:

— Саша, что случилось? — первым замечает слёзы папа.

— Почему ты плачешь? — тут же подхватывает мама.

Они встают из-за стола, чтобы обнять меня, а я сквозь наворачивающиеся на глаза слёзы могу выдавить только:

— Я просто очень счастлива.

Родители уже ждут в машине. Я сначала обнимаю изо всех сил Нику, а потом — Артёма. Он нежно гладит меня по спине, и от этого жеста Ника смущённо отходит в сторону.

— Буду приезжать чаще, — говорю я им обоим и на мгновение отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Тем более, теперь у меня есть попутчик.

Бабушка стоит у калитки, точь-в-точь как в день моего приезда. Широко расставляет руки, и я падаю в её объятия, вдыхая родной запах шалфея.

— Дару не потеряй, — шепчет она прямо в ухо. — Это твой дар от самого Сварога.

— Не потеряю, — шепчу в ответ. — А ты не давай себя в обиду.

— Тю! Какая обида! — она отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. — Я же ведьма, забыла? Никто не посмеет обидеть того, кто может порчу навести! — И заливается таким заразительным смехом, что я не могу не рассмеяться в ответ.

Сажусь на заднее сиденье, Дара в рюкзаке рядом. Пока не хочется объяснять родителям, что это за странная кукла. Машина трогается, и за окном проплывают ставшие родными дома, деревья, поля. Родители о чём-то тихо беседуют, играет ненавязчивая музыка, а я наблюдаю за уходящими пейзажами.

И когда мы проезжаем по дороге, разрезающей хвойный лес надвое, в отражении стекла я вижу Дару. Она сидит рядом со мной. Поворачиваю голову — не верю своим глазам. Но она и правда здесь, на заднем сиденье, с любопытством разглядывая машину, мелькающий за окном лес. Её голубые глаза останавливаются на моём лице, и кажется, она не может меня узнать — просто изучает как незнакомку.

Вдруг её лицо искажается грустью, взгляд уходит куда-то позади меня. Оборачиваюсь — это Грива. Огненная лошадь выскакивает из чащи и мчится так быстро, что мне чудится призрачный топот её копыт. Она останавливается посреди поля, слегка склоняет голову, и по моему лицу ручьём текут слёзы. Почему я чувствую, что бросаю её? Что совершаю предательство?

Снова поворачиваюсь к Даре. Её плечи грустно опускаются, теперь она смотрит на свои босые ноги, о чём-то безмолвно размышляя. Осторожно подношу ладонь к её руке, но она дёргается, словно обожглась, и с испугом смотрит на меня. Я обращаюсь к ней нежным шёпотом:

— Мы вернёмся. Обещаю.

Она долго смотрит мне в глаза, и вот — её ладонь, тёплая и мягкая, ложится поверх моей руки. Это не просто жест — это принятие. Подтверждение связи, что теперь будет тянуться между нами, где бы я ни находилась. Её рука остаётся на моей секунду, другую, словно ставя незримую печать на нашем договоре, а потом она мягко отворачивается к окну.

Я закрываю глаза, и последнее напряжение тает, растворяясь в чувстве полного единства. Сила Сварога, любовь к этой земле и прочная нить, связывающая меня с Дарой, — всё это стало моей основой. И куда бы я ни отправилась, Красная Грива останется со мной — не как название на карте и не как легенда из прошлого, а как часть меня, что теперь всегда будет моим домом и моей сутью.

Глава 22. Юлиана

Всю свою сознательную жизнь я вижу их. Тени таятся по углам, прячутся за спинами родителей и старшего брата. Особенно ночью — они склоняются над спящими, и надо мной тоже, словно выискивая что-то… Младшего, Максимку, к счастью, они обходят стороной. Не знаю почему. Но безмерно радуюсь этому. Кажется, его чистые голубые глаза способны испепелить любую нечисть в нашем доме. Если бы не эта уверенность, я ни за что не решилась бы уехать учиться в город, не оставила бы Максимку одного с матерью и братом.

Они любят выпить — настолько часто, что давно растеряли уважение среди местных жителей Красной Гривы.

А сегодня, в ночь на Ивана Купалу, мать звонит мне впервые за долгое время. Я привыкла к её «белой горячке», особенно когда речь заходит о Вере Михайловне и «проклятии», которое якобы погубило моего отца. Но