встретившись с её взглядом, я понимаю, как это для неё важно, и отвечаю единственно верными словами — других просто нет.

— Ника, после того, что мы пережили вместе, думаю, теперь ты моя лучшая подруга.

Она всхлипывает и взрывается слезами, как ребёнок, которому наконец-то подарили долгожданного щенка. Только в руках у Ники не щенок, а я — так крепко она меня обнимает, что у меня трещат рёбра и я отвечаю на её объятия, зажимая Дару между нами. Та словно питается нашими искренними эмоциями, нагревается — и Ника с коротким «Ой!» отскакивает, прижимая ладонь к груди — именно к тому месту, где секунду назад была прижата Дара. Кукла падает на землю. Я тоже чувствую волну жара, но мне совсем не больно.

— Это было горячо! — в глазах Ники — недоумение.

— Горячо? — Артём хмурится, кажется, вообще ничего не понял из происходящего, и мне становится смешно от его растерянного вида. Он, наверное, никогда не видел таких бурных проявлений женской дружбы — наши слёзы, объятия и внезапные вскрики должны казаться ему полным сюрреализмом.

Я бережно поднимаю Дару с земли, смахиваю с её платья травинки. Дерево под пальцами пульсирует едва уловимым теплом.

— Дара только что впитала нашу энергию и… поделилась своей, — говорю я, и это не предположение, а уверенность.

— Не помню, чтобы она раньше так делала, — тихо замечает Ника, всё ещё слегка растерянная. — Она всегда была… просто холодной куклой.

Теперь я точно знаю: Дару наполняет та же сила Сварога, что и меня. Мы связаны. Мы — одно целое.

— Ну что, идём? — Я снова становлюсь во главе нашей компании — теперь уже не трио, а квартета.

Глава 21. Мир

XXI СТАРШИЙ АРКАН

«Мир» — это целостность. Когда сила становится твоей сутью, а не проклятием, когда прошлое и будущее сливаются в одном дыхании, и ты понимаешь: дом — это не место на карте, а состояние души. Ты обрёл себя. И этот мир — твой.

Я нарочно вывожу нас не на нашу улицу, а на Кузнечную. Тропинки, что ведут туда, не знает даже Артём — они почти скрылись в высокой траве, но я точно чувствую дорогу. Мне нужно пройти мимо кладбища, мимо памятника Гриве и дома Петровны. Хочу своими глазами увидеть, к чему привёл огонь Сварога.

Ещё издали доносится стук топоров и запах свежей древесины. На пепелище кипит работа: несколько мужчин возводят новый сруб. И во главе всего — Матвей. Трезвый, собранный, с совершенно ясным взглядом.

— Ничего себе событие, — тихо говорит Артём. — Я Матвея таким не видел, наверное, никогда. Твоя магия?

— Думаю, это очищающая сила Сварога, — отвечаю так же просто. — Если они теперь не будут бабуле докучать, то всё было не зря.

Словно по команде, из-за груды обгоревших брёвен появляется Петровна. Даже издалека её взгляд сразу находит меня, цепляется за Дару в моих руках. Я убираю куклу за спину, прикрывая от этого тяжёлого взгляда.

— Думаешь, она винит нас? — спрашивает Ника.

— Думаю, она винит только меня.

Мы движемся по Главной, но на перекрёстке рука Артёма взмахивает в сторону Вольной, приглашая свернуть.

— На пару минут, — говорит он, ускоряя шаг. — Кстати, есть у вас что-то из еды?

— Есть бутерброды и пара пирожков с сосиской, — отзывается Ника. — А что, проголодался?

— Сосиски подойдут, давай.

Ника, всегда радостная от возможности кого-то накормить, тут же достаёт контейнер. Хотя на её лице застыло лёгкое замешательство.

На повороте, где стоит белое одноэтажное здание, а на входе находится табличка «Полицейский участок», мы с Никой переглядываемся — у него тут дела? Но Артём, не замедляя шага, проходит мимо самого входа и уверенно останавливается у невысокого забора, приседая на корточки в тени деревьев. Только подойдя ближе, мы замечаем у его ног виляющего хвостом серого пса — обычную дворняжку, чью морду украшают удивительно разные глаза: один карий, другой — небесно-голубой.

Пёс безумно рад, кружится на месте, поднимая пыль, и заливается громким, радостным лаем. Артём, не меняя невозмутимого выражения, щёлкает замком контейнера и достаёт оттуда первый пирожок с сосиской.

— Это для Чудика, — поясняет он, отвечая на наш немой вопрос.

Мы заливаемся смехом, услышав такую кличку, и тут же присоединяемся, наклоняясь, чтобы погладить мохнатую шерсть. Через мгновение пёс уже лежит на спине, зажмурившись от наслаждения и высунув язык.

В дверях участка появляется молодой парень в полицейской форме с небрежно расстёгнутой рубашкой. Артём здоровается с ним за руку.

— Петровна забрала заявление, — сообщает он. Теперь я понимаю — это Кирилл, помощник местного участкового.

Артём облегчённо вздыхает, будто с плеч свалилась гора, и молча кивает в знак благодарности.

— Я по деревне походил, поспрашивал людей, — продолжает Кирилл, пожимая плечами. — Все как один говорят — не видели, чтобы Артём кого-то бил. Считают, что Матвей сам по пьяни мог где-то шататься и напороться на чей-то кулак.

На губах Артёма танцует сдержанная улыбка. И тогда я понимаю. Бабушка не просто лечила соседей — она годами плела невидимую сеть взаимовыручки. Жители знали, что Артём заступился за Веру Михайловну, когда тот сын Петровны в неё бутылкой швырнул. И теперь эта сеть не дала официальному заявлению испортить жизнь местному художнику. Её помощь оказалась мудрой стратегией выживания. Хотя я уверена, что помогала она людям абсолютно бескорыстно.

— Спасибо, — отвечаю я. И больше добавить нечего.

Кирилл, кивнув в ответ, скрывается за дверью.

Попрощавшись с Чудиком, мы наконец идём в сторону Заповедной.

Я всё ещё не могу заставить себя убрать Дару в рюкзак — не выпускаю её из рук, чувствуя исходящее от куклы, согревающее тепло.

— Нагулялись наконец? — раздаётся голос бабушки с кухни.

Захожу к ней и тихо присаживаюсь на стул, с лёгким трепетом ожидая её реакции.

— Бабуль?

— Ась? — Она оборачивается, и её глаза округляются, увидев Дару. — Ты чего это принесла? Неужто…

— Это Дара, — поправляю я. — Что скажешь?

Она вытирает мокрые руки о фартук, и я протягиваю ей куклу. Бабушка берёт её удивительно бережно, внимательно разглядывает, поправляет складки платья.

— Ничего себе сила…

— Она теперь другая? — спрашиваю, хотя и сама знаю ответ.

— В ней сила Сварога теплится, — проговаривает бабушка, проводя пальцем по деревянной ручке. — Будто вырвется вот-вот… — Она протягивает Дару обратно и медленно садится рядом за стол. — Мне такое в руки брать нельзя. Не моя вещь.

— Верно, она теперь моя. Кажется, кто-то сделал так, чтобы Дара оказалась именно в моих руках.

— Так и есть, внучка. Сама чуешь, — кивает бабушка, и её взгляд становится глубоким, сосредоточенным. — Вижу,