молчаливо кроткую, ступавшую за ним шаг в шаг, в свой дом, где мог держаться подальше от опасных воззрений брата и заниматься искусством, не знающим понятий власти, крови и денег.

– Я могу поспать и в обычной спальне, отчего вы предложили самую лучшую?

– Оттого, что она моя.

С искусанных бледных губ сорвался истерический смешок. Она совсем не великосветски потерла глаза, покрасневшие от слез, и наконец посмотрела прямо ему в лицо.

– Должно быть, вы издеваетесь надо мной. Вам же известна моя подноготная. Зачем вам бывшая крепостная? В этом блеске я кажусь еще более ущербной, а вы так любите красоту… Поверьте, такой расклад обидит больше вас, чем меня. – Голос, пропитанный отчаянием, доводил его до исступления. Он так долго лелеял в памяти ее лик, что, когда черты начали стираться, Юлию показалось, что теряется какая-то неотъемлемая часть его самого. – Я уже потускнела в этих хоромах. Все так блестит, сверкает…

– Потому что все – фальшивое. Люстра – из стекла, золото на подсвечниках – лишь напыление, только ты настоящая.

Эти препирательства лишь распаляли ее гнев, едва утихший вместе с пожаром. В чем-то Юлий был определенно прав. По большому счету это все – слова. Так, пустое. Если ему нужны более весомые доказательства, дабы оставить пустые надежды, что ж, она готова их предоставить. Агата остервенело стащила с рук сдавливающие запястья перчатки и, повернувшись к нему спиной, начала расшнуровывать корсет. Пальцы, подернутые нервной дрожью, запутывались в скользких атласных шнурках, стягивающих ее стан, словно ужи. Локти ломило от ноющей боли, но она продолжала упорствовать, пока не дрогнула, застигнутая холодным прикосновением к ладони.

– Не надо. Я не для этого тебя сюда привел.

– Нет, надо. Посмотришь, какую стекляшку взял по цене бриллианта. – Юлий крепко, но не сдавливая до боли, взял в руки ее запястья и отвел вперед, приобнимая со спины и зарываясь носом во влажные волосы, сохранившие запах огня и дыма.

– Тогда позволь мне самому. – Агата желала закончить со всем как можно быстрее, но Юлий, будто нарочно, продлевал ее мучения, осторожно расшнуровывая корсет. Ее глаза отчаянно искали в темноте что-то достаточно интересное, что бы могло отвлечь от тяготившего ожидания конца. Прежде чем ей удалось найти заветный канцелярский нож, отчего-то сверкавший на ковре, обнаженная кожа спины почувствовала холод, будто деревянные оконные рамы вдруг перестали сдерживать осенний ветер. Ледяное касание пальцев, выводя причудливые морозные узоры на бледном полотне, испещренном грубыми красными мазками, обжигало. Шорох упавших на пол тканей был подобен резкому взмаху крыльев ночной птицы.

– Как видишь, холст подпорчен.

Что бы он ни сказал сейчас в ответ на эти слова, любое утверждение вызвало бы отпор с ее стороны, так что он продолжал хранить молчание и глазами изучать каждый шрам, каждую родинку, пытаясь запечатлеть их в памяти навсегда, чтобы больше не испытать боли утраты, даже когда время начнет стирать полюбившийся образ. Ее сжатые лопатки, скованная страхом и неловкостью спина обратились в одну сплошную суровую твердь, через которую было не пробиться просто так. Но теплое дыхание чувствовалось совсем близко и вызывало дрожь. Ощущение мягких губ на плотном рубце и вовсе сбивало дыхание, заставляло мертвое сердце биться подобно мотыльку, что наконец добрался до столь желанного света, но оказался в ловушке за толстым стеклом и потерял свой шанс на спасение.

– Останься со мной.

– Почему ты не сказал этого раньше?

– Жизнь непредсказуема, завтра кто-нибудь забавы ради вонзит мне в сердце кинжал, и я умру, так и не испытав радости.

– Сегодня ты сделал все, чтобы это сбылось. Твой брат уничтожит этот город и нас двоих. Вот и возрадуемся.

– Что ж, умереть подле тебя – благодать, на которую я уже не надеялся. – Агата хотела сказать что-то еще, возвращая Юлия к реальности, в которой они оставались в опасности каждый миг, что еще дышат, но осеклась. Его губы сомкнулись на ее шее, клыки слегка поцарапали кожу, собирая капли крови, пока ранка не затянулась. Крепкие руки прижали к себе так сильно, что показалось, что ребра треснут под таким натиском. «Умереть подле тебя – благодать». Теперь Агате казалось, что она готова.

Глава XVIII

О кровь, сколько таинств и счастий скрываешь ты, кровь![33]

Каждый день становился мучительнее предыдущего. Болезнь отступала, но барышня Меркулова становилась все мрачнее и мрачнее. Сусанна все никак не могла взять в толк, что за игру затеял Жорж. Она была абсолютно уверена: он приходил в ее комнату в те часы, когда ее одолевала болезненная дремота. Однако же Сусанне ни разу не удавалось застать его подле себя. Она с таким трудом держала глаза открытыми, силилась не заснуть, чтобы увидеть его хотя бы на пороге сна, хотя бы полуразмытой картинкой, но тщетно.

Утро начиналось с того, что Сусанна искала опухшими от слез глазами Жоржа и не находила его. Затем весь день она чахла в постели, перечитывая те немногие книги, что остались после варварского набега ее maman. Как назло, все принес он.

– Любонька, Жорж не заходил?

– Какой такой Жорж? А, вы, должно быть, имеете в виду Георгия Александровича?

– Его самого.

– Был недавно. К молодому барину заходил, о его здоровье справлялся.

– Ничего мне не передавал? – Голубые глаза, в которых разлилась надежда, казались еще больше. Любонька отродясь не видела бриллиантов, но была уверена, что никакие драгоценные камни не могли сравниться с этими двумя серыми жемчужинами.

– Душенька. – Женщина присела на стул рядом с кроватью и тяжело выдохнула. – Георгий Александрович – человек занятой. Ему учиться надо, а он все с вами двумя возится. Не может же он ждать, пока вы глаза откроете… – Любовь Алексеевна резко закрыла рот рукой. Проболталась.

– Вот, значит, как.

Долго ждать не пришлось. Ольга Степановна решила, что всей семье непременно должно показаться на балу господина Раца, любезно пригласившего весь высший свет Ростова. Никто, разделявший с ней фамилию, этой затее рад не был, но взбунтоваться решилась одна Сусанна.

– Для чего все это? Дмитрий хромает, я все еще не до конца здорова… – Увидев, как перекосилось лицо maman, Сусанна остановилась.

– Если есть силы препираться, значит, ты уже вполне здорова. Готовься. Сегодня на балу будут все самые приличные кандидаты. Пусть Люба тебя подрумянит, а то совсем блеклая. Кто среди лисичек посмотрит на бледную поганку? Дмитрий, а ты чего вышел, если еще не надел сюртук? Двое детей, и оба бестолочи. За