нет времени на долгие раздумья — мы и так не догоняем, а убегаем от погони. Меня достало быть жертвой!

Залпом опрокидываю полстакана вискаря, а Ингвар усмехается, выгибая бровь — в его глазах запал и пламя. Швед и сам рвется в бой, но от моего энтузиазма явно в шоке.

— Может это, — окидываю взглядом суетливые сборы в павильоне, — наш шанс наконец-то опередить врагов? Если Настя там — мы обязаны ее спасти. Если нет — по крайней мере, найдем зацепки — к Анджею, твоей чертовой Таше и самим Радкевичам.

Ингвар смотрит на меня так, будто впервые видит, но не спорит. Понимаю, что у нас нет плана, нет оружия, нет ничего, кроме запала и отчаянного желания действовать.

— Похоже, тебе совсем нельзя пить, Марин, — выдает херр Даль и, вопреки сказанному, протягивает початую бутылку, к горлу которой я тут же прикладываюсь обжигающим глотком.

— Ты готова вписаться в откровенно самоубийственную авантюру? — шепчет муж, притягивая меня так, чтобы никто не мог подслушать.

— Ну я же вышла за тебя замуж! — отвечаю, для убедительности подкрепляя слова кусачим резким поцелуем. Не знаю, что это, адреналин, эндорфин или просто глупость, но мне хочется запрыгнуть в машину и гнать до Питера, не останавливаясь, или, хотя бы остаться с Ингваром наедине и выпустить пар. Устремленные на меня голубые глаза темнеют ответным желанием.

— Ты чокнулась.

— Ты сам назвал меня валькирией. А какая валькирия без битвы? — и я целую вновь, не желая слушать возражения, или просто боясь, что он сможет меня отговорить. Точно одно — я хочу жить, а за последние дни, на острие страсти, под постоянным прицелом опасности, балансируя на грани дозволенного, я впервые ощущаю себя полноценно живой. Кажется, так и становятся адреналиновыми наркоманами, или это вирус безбашенности, передавшийся мне от Ингвара половым путем?

— Тимур, друг, послушай, — Даль предпринимает последнюю попытку воззвать к голосу разума Авсарова. — Пушки всегда успеют сказать веское слово, но мы же оба с тобой бизнесмены, а ты, к тому же, еще и политик. Я согласен на все сто, что семья превыше всего, но давай попробуем решить вопрос цивилизованно.

— Звери понимают только звериный язык, — рычит Тимур, но позволяет Ингвару продолжить.

— А еще дрессировку хлыстом и пряником. А эти звери знают цену власти и деньгами, иначе бы не пытались подложить тебе твою же дочь. Ты можешь все решить мирно — с помощью переговоров и выкупа…

— Вот уж хер! Они заплатят за все, что ей пришлось пережить! — Авсаров бьет по столу так, что стакан падает на пол и разбивается.

— Заплатят, — кивает Ингвар, — но месть тем страшнее, чем холоднее ее подача. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Они убили мою мать, опозорили отца, похитили сестру, пытались причинить вред жене. У меня есть план.

И Ингвар на ходу придумывает то, что приводит Авсарова почти в детский восторг, точно он с детства мечтал сыграть Джеймса Бонда и наконец-то подвернулся шанс.

План Даля состоит из черных дыр, пробелов и чисто русской веры в великий «Авось». Он прав — это самоубийство. Но других идей все равно нет.

Глава 18

Петербург, декабрь 99го

Ингвар

Почему эта женщина так редко носит короткие юбки и высокие каблуки? Охуенное сочетание красоты и мозгов отключает на время все мысли и желания, кроме одного — обладания Марикой Даль во всех смыслах, как любовницей, как женой, как подругой и верной соучастницей всех бывших и будущих преступлений. В гостиницу мы заехали ровно для того, чтобы привести себя в подобающий вечерней вылазке вид. Рождественская вечеринка в ночном стрип-клубе требует соответствовать. И вот теперь я как дурак стою в дверях и всей силой воли держусь, чтобы не послать к дьяволу и всем чертям Авсарова с его возмездием и не завалить законную фру на двухспальную кровать.

Это ж надо так преобразиться из чопорного доктора наук в женщину вамп! Марика улыбается гордо, победно, осознавая мой восторг и свою власть — ей идет этот макияж, делающий темные проницательные глаза еще более выразительными, подчеркивающий выступающие скулы, придавая лицу немного хищное лисье выражение. Обтягивающая блузка подчеркивает грудь, а глубокий вырез буквально требует заглянуть глубже. Юбка до середины бедра оставляет простор фантазии, но при этом откровенно сообщает: в библиотеках университетов встречаются весьма стройные ноги. Не сдержавшись, облизываю внезапно пересохшие губы: моя жена сексуальна и настолько привлекательна, что вместо битвы с врагами придется усмирять внутренних похотливых демонов, нашептывающих весьма непристойные идеи.

— Не слишком вульгарно? — а вот тот фру Даль, тот самый, принадлежащей невинной девушке, отводящей глаза, сидя на скамейке в Стокгольме и краснеющей от сомнительных комплиментов.

— Нет, — признаюсь искренне, подходя и обнимая за талию, — но достаточно провокационно, чтобы не остаться незамеченной. Ты затмишь всех.

— Скажешь тоже, — фыркает Марика, но по глазам вижу — она довольна услышанным. — Там толпа стройных девок будет сверкать голыми задницами, на меня никто и не взглянет.

— Правильно одетая женщина привлекательнее обнаженной. Потому что мысленно раздевать ее, это как распаковывать подарок в красивой обертке, гадая, что таится внутри, — выдыхаю на ухо моей покрасневшей фру, а внутренний черт чуть не выпрыгивает из штанов, желая немедленно приступить к «распаковке» Марины.

— Нам пора… — звучит одновременно вопросом и сожалением.

— К сожалению, — помогаю надеть пальто, напоследок задерживая ладони на плечах. — Точно не хочешь остаться здесь?

— Нет! — Марика решительно оборачивается, — мы вместе в этом завязли с самого начала. И я знаю, хотя ты никогда этого не говорил, что Михаил Радкевич был уже мертв, когда ты «добивал» его двумя контрольными. Было удобно, считать тебя убийцей, а себя потерпевшей, но — это моя пуля оборвала подонку жизнь. Скажешь, не права?

Права. Но вот так в лоб мы никогда не говорили. Я был готов принять на себя смертный грех и не хотел, чтобы она страдала и каялась. Молчу, не находя слов, а ладонь Марики ложится на щеку, гладит ласково и бережно:

— Я ни о чем не жалею, Игорь. Ни о том, что сделала тогда в переулке, ни о том, что было между нами в последние дни. Но если не поеду сейчас с тобой в клуб, то буду корить себя всю жизнь.

Мы выходим рука об руку, и дверь номера закрывается за воином-берсерком, идущим на битву, и валькирией, готовой исполнить боевую песнь.

* * *

Марика

Такой эмоциональный шторм я испытывала только перед защитой докторской — одновременно страшно, волнительно, будоражаще от разрывающих тело разномастных чувств.