— С двадцатого декабря начались Рождественские скидки. Вот граждане приграничья и устремились тратить заработанное в России на финских распродажах.

Я, конечно, пять лет не была на родине, но почему-то думаю, что магазины там по-прежнему работают и вряд ли испытывают дефицит товаров, как в моем детстве, когда в «Детском мире» было три модели платьев, а за зимними сапогами стояли летом по четыре часа на жаре, чтобы схватить любой оставшийся размер, а потом искать, с кем обменяться на нужный, или вообще махнуться на ящик тушенки. Мое недоумение настолько заметно, что Ингвар откровенно ржет, но комментирует:

— Фейри, говорят, у нас хороший.

— Чего? — я вообще перестаю понимать происходящее, — Фейри? Которым посуду моют?

— Ну не волшебные же существа с крылышками из английских сказок! Фейри вообще новое финское золото, — херр Даль откровенно потешается, а я уже подумываю, чем бы стереть эту ехидную лыбу.

— И что, вся очередь за фейри? Все, сколько тут, около тысячи машин⁈

— Да не, поменьше пятисот. Ну половина за качественной едой и дешевыми шмотками, — продолжает Игорь, скалясь все сильнее.

— В России голод? — уточняю на всякий случай.

— Не-а, — муж почти ржет в голос.

— Тогда что здесь забыли все эти люди⁈ — за окном машины никак не хотят кончаться.

— Остановить? Проведешь социальный опрос о причинах русского ажиотажа на финской границе.

— Да пошел ты, — огрызаюсь беззлобно, но все еще недоумевая.

— Ты страшно далека от народа, моя благородная кандидатка наук. Граница живет торговлей и контрабандой. Вот смотри, — муж чуть притормаживает у стоящего на обочине микрика — внутри толпа разношерстного скучающего народа — набиты как селедки в бочке, кто-то спит, кто-то читает, кто-то просто смотрит в окно. Все свободное место в салоне забито мешками, коробками и каким-то скарбом.

— Что ты видишь?

Если это тест на интеллект, то я определенно его провалю. Потому что, судя по озорным чертям в глазах Ингвара, разве что не пляшущим джигу, вопрос не просто с подвохом, а с тройным дном.

— Судя по тому, что пассажиры не общаются — между собой, они не знакомы. Пакеты и коробки новые и с отметками Tax Free* (система возврата налога на добавочную стоимость. Налоговая разница возвращается покупателю при выезде из страны, где он совершил покупку) — значит, они хорошо прошлись по магазинам, но…

Игорь терпеливо ждет, а мы тем временем минуем еще несколько подобных микроавтобусов. И ни на одном из них я не вижу опознавательных знаков рейсового или такси. Более того, автомобили в основном старые, сильно потрепанные жизнью. Да и вид пассажиров, мягко говоря, не кричит о высоком достатке.

— Вопреки слухам, в России хорошие зарплаты, раз народ так активно затаривается в соседней стране? — продолжаю думать вслух под веселое фырканье Ингвара.

— Это тушканчики! — победно сообщает он и хохочет на мой вопросительный взгляд.

— Их так прозвали в Выборге. Но не потому, что скачут через границу туда-сюда по несколько раз на дню. А потому что это не люди, а пассажиры, человеко-души, тушки, на которые можно вывести определенный объем — сигареты, алкоголь, кэш, стоимость и вес товаров — все строго регламентировано. Тушканы таскают через границу не свое, а заказанное на продажу.

— Хмм… — пять лет в стране легального бизнеса стерли память о странных деловых схемах, практиковавшихся в России в девяностых и имеющих мало общего с законом.

— Зачем ты меня просвещаешь такими тонкостями? — сомневаюсь, что Ингвару просто так пришла в голову лекция о видах приграничных тушканчиков.

— Ну, во-первых, наш новых знакомый Тимур Авсаров «лесным королем» стал недавно. Несколько лет назад у него был целый парк таких тушканомобилей и армия пассажиро-тушек. А во-вторых, дорогая фру, тебе тоже придется исполнить роль тушканчика, если какой дотошный таможенник решит обыскать наш экипаж.

— Предлагаешь мне нарушить закон прямо на въезде в страну?

— Уезжала убийцей, возвращаешься контрабандисткой — отличное досье! — усмехается Ингвар, но, ловя не разделяющий его веселье взгляд, поясняет, — мы везем «королю» Авсарову рождественские дары — две коробки кубинских сигар и три бутылки отличного виски. Будут спрашивать, одна бутылка и коробка — твои.

— Выпивать и закуривать начинать сразу на границе? — улыбаюсь в ответ, но на душе неспокойно. Ингвар явно пытается меня отвлечь от тяжелых мыслей — мы мчимся в неизвестность, имея очень сомнительный план действий и совершенно не представляя, что приготовили нам враги.

* * *

Ингвар

Всю дорогу я несу околесицу — рассказываю бородатые анекдоты, вспоминаю случаи из детства, подшучиваю над Марикой, чтобы вызвать на серьезном лице так идущую ей улыбку. А еще, чтобы отложить неизбежную серьезность грядущих дел, которые тем ближе, чем меньше километров остается до первой точки нашего маршрута.

Когда-то это был восточный форпост шведского королевства. Граница империи, считавшей себя равной Римской и проигравшей русскому царю так же, как я проигрываю сейчас русской красавице, еще не осознающей всей силы своей власти. Считается, что, получив желаемое, к нему охладевают, но я из тех, кто до сих пор носит первые часы, на которые заработал сам.

Белый снег финских обочин сменяют серые российские сугробы, а гладкая дорога обрывается ямами, колеей и фрагментами уцелевшего асфальта. Удивительно, но я впервые в жизни не рвусь в бой — неторопливая езда (потому как гнать по ледяному бездорожью безумие даже с моей тягой к риску) входит в резонанс с творящимся в душе.

На подъезде к городу торможу сразу за мостом через замерзший канал. Через пару километров нас встретят парни Авсарова, чтобы проводить к боссу и убедиться в «искренности намерений». Это последняя возможность передумать, развернуться и выбрать другой маршрут не дороги, но всей жизни. А еще, быть может, это последний шанс побыть с Марикой наедине.

Старый заснеженный парк, начинающийся прямо от обочины, когда-то был шведским кладбищем. Где-то здесь, среди заваленных, припорошенных снегом надгробий похоронена моя пра-прабабка, по слухам, первая красавица Финляндского княжества, чьей любви добивался сам император.

Сугробы лежат нетронутым ковром, будто город забыл об этом месте. Мы выходим размяться после долгой дороги и идем, взявшись за руки, до руин каменной стены. Ноги затекли от многочасового сидения, пальцы дрожат — то ли от холода, то ли от избытка невысказанных чувств. Ногти Марики впиваются в мою ладонь сильнее, чем можно объяснить страстью — фру Даль на нервах, хоть и не подает вида.

— Марин… — слова звучат тихо, мягко, точно и меня запорошило в декабрьском снегу, но я стараюсь придать голосу уверенность, — мы справимся.

А она просто смотрит в глаза. Редкие снежинки тают на темных ресницах, в глазах