— Почему ты не призналась раньше?

Черт! Все-таки мы будем это обсуждать! Подавляю желание изобразить непонимание, раздумываю, обводя пальцем край кружки.

— Боялась, что засмеешь, подумаешь, что я странная. Ведь мне было двадцать два, а я и целовалась-то от силы раз пять, — чай обжигает язык, словно наказывая за откровения, но меня уже не остановить:

— Мама и бабушка воспитывали так, будто желание — это угроза. Мужчины — искусители, секс — грязь, отдашься не тому — будешь жалеть всю жизнь. Думаю, дело в личном опыте. Моя мать родилась весной сорок первого, а уже в октябре дед погиб под Москвой. Бабушка осталась одна с младенцем на руках. Силу жить она нашла в Боге и собственной несгибаемой воле, которая убедила ее, что женщина может сама абсолютно все. Потому, когда у моей матери случился роман с веселым бардом-геологом, свалившим на полгода в экспедицию, оставив «опозоренную» девку незамужней и беременной, бабка взъелась. Я не знаю, что произошло между родителями, когда отец вернулся, но замуж мать так и не вышла, а я никогда с ним не встречалась, получив только отчество и впитав с материнским молоком «береги честь смолоду» и «не верь мужикам — они обманут». Так что, воспитание не располагало вести с тобой откровенные беседы. А еще…

Откровенничать при свете дня за чаем оказывается значительно сложнее, чем скакать на члене в темноте салона, но раз уж я начала — и разговоры о сексе и сам процесс, то падать дальше надо хотя бы, без сомнений:

— Мне было стыдно. Стыдно признаться тебе, такому опытному, раскованному, что мои познания не ушли дальше учебника анатомии. Думала, у нас еще будет время для разговора, но ты решил иначе. Просто взял и…

Ингвар смеется. Но это не привычная нахальная усмешка хозяина жизни, а что-то совсем иное — добродушное, смущенное хмыканье, вынуждающее меня всмотреться — неужто херр Даль способен испытывать неловкость?

— Отличная у нас с тобой наследственность и семейные традиции! — а затем уже серьезно продолжает, — ты не должна была мне говорить. Я должен был сам догадаться.

— И что, стал бы объяснять, как это работает?

— Нет, но хотя бы не гадал пять лет, что именно тебе не понравилось.

Игорь отводит взгляд, отпивая чай. В комнате тишина, нарушаемая треском дров в камине и тихим гудением электрических батарей. Над кружками поднимается пар, а за окном верхушки сосен уже золотит ранний зимний закат.

— Пойдем в сауну? — Ингвар встает, протягивая руку.

Молча подаю ладонь в ответ. Я согласна.

Глава 15

Рыбацкая изба, 99ый

Марика

В просторном предбаннике Ингвар молниеносно раздевается, вешая одежду на крючки у входа. Я мнусь в дверях, ограничиваясь только снятой курткой, и откровенно пялюсь на голого мужа, подмигнувшего мне и скрывшегося за стеклянной дверью душевой. Даль всегда обнажается без стыда, а его подтянутое мускулистое тело так и притягивает взгляд. У скандинавов приняты общие бани, но я так и не смогла привыкнуть к традиции сверкать голым задом перед едва знакомыми людьми. Другое дело с Ингваром, совсем другое дело… От одной мысли, что я предстану перед ним совсем без ничего, уже бросает в жар. Но мы же пришли мыться! Хотя… кого я обманываю?

Пока очень неторопливо складываю в стопку свитер и юбку, стягиваю рваные колготки и остаюсь в одном белье, мокрый викинг уже покидает душ, окидывает меня оценивающим взглядом, коротко усмехается и, бросив: «Жду внутри», скрывается в парной.

Между нами уже не должно быть стеснения, и все же внутрь я захожу, укутавшись в простыню. Стены сауны дышат жаром, каменка шипит, превращая воду с ароматом пихты в горячий пар, но по спине бегут мурашки — взгляд Ингвара жарче воздуха. Он не пялится, просто отмечает, как будто впервые видит. И я тоже смотрю в ответ — на бордово синюю гематому на ребрах, на тонкий старый шрам на правом плече, на дорожку светлых курчавых волосков, идущую вниз от пупка к…

— Садись, — тихий ровный тон не подразумевает возражения и отвлекается от бесстыдного разглядывания достоинств законного мужа. Вообще-то, я не собиралась стоять, то чувство противоречия вынуждает выгнуть бровь и нарочито неторопливо залезть на деревянный полок. Прикрывающая наготу простынь все еще на мне, сажусь, подобрав ноги, и смотрю выжидающие.

Удивительно, но Ингвар серьезен, словно собирается не трахнуть меня в сауне, а готовится к какому-то таинственному ритуалу. Подливает еще воды на каменку и достает из лохани люфовую мочалку.

— Повернись, — шепот отдается в каждой разгоряченной клетке тела.

— А если я хочу смотреть? — дьявол дергает меня за язык, не иначе.

— Тогда мы слишком быстро перейдем к следующей процедуре, — Ингвар едва заметно улыбается, а член дергается, точно подтверждает кивком слова хозяина. Я совсем не прочь отдаться прямо сейчас, но любопытство — что задумал господин Даль, пока сильнее желания.

Первое прикосновение грубой люфы к коже отзывается в обнаженных нервах наждачкой по открытой ране — до того ярко, остро, болезненно хорошо, что я фыркаю, подавляя стон и веду плечами, желая приблизиться к умелому банщику, но он как специально отодвигается.

— Т-ш-ш, не торопись, — усмехается, склонившись к уху, и, кажется, это самая сложная из всех задач, что выпадали мне за пять лет нашего брака. Ингвар ведет мочалкой по плечам, смывая невидимую грязь:

— Здесь, — он нажимает на узел напряжения между лопатками, — ты всегда держишь спину, как будто ждешь удара.

— Привычка. Я получала от бабушки линейкой по спине, стоило слегка склониться над учебником.

— Сурово, — Игорь склоняется, целуя, словно хочет заботой сгладить фантомную боль. А я вздрагиваю, но не от легкого касания губ, а от бесконтрольного чувства, разрастающегося в груди и заставляющего часто моргать, прогоняя слезы. Хорошо, что я сижу к нему спиной, и эта слабость проходит незамеченной. Но смятение мое Даль все-таки улавливает, замирая на миг, чтобы в следующий уже потянуть вниз последнюю преграду — тонкую материю, скрывающую мое тело. Я удерживаю простынь на груди, вызывая нелепостью жеста ехидный смешок.

— Мне нравится твоя стать, — шепчет, скользя жесткой люфой по позвонкам — ниже, ниже до самых ягодиц. — Красота, как и наслаждение, часто рождаются через боль.

В этом сомнительной мудрости — приглашение и намек. Который я угадываю, вспоминая список в блокноте и черноволосую девку из гостиницы.

— Хочешь меня выпороть? — звучит с придыханием, которое совсем не планировалось. Ингвар за спиной издает звук, похожий на глухое рычание, внезапно обнимает, прижимая голую кожу к своей. Он возбужден