попытку. И вдруг до меня доходит: Марика спрашивает не из ревности. Она хочет знать — была ли хоть одна, которой я дал больше, чем ей. С кем я так же терял голову, как полчаса назад на парковке. Моя фру хочет быть единственной для меня, так же как я для нее.

— Ладно, — голос хрипит от избытка эмоций. — Будь по-твоему. Но чуть позднее. Когда я буду уверен, что все в порядке.

Месяц назад я проверялся и был здоров, но после была Таша. Много сучьей Таши Мороз, и потому я не хочу рисковать женой.

Марика улыбается застенчиво, а глаза вспыхивают ощущением победы. Отворачиваюсь и съезжаю с обочины, почему-то ощущая себя последним дерьмом.

* * *

Марика

В Россию Ингвар не торопится. Вместо возвращения на родину мы заезжаем в супермаркет, где затариваемся закусками и заглядываем в Alko за бутылкой бургундского. Хотя я, итак, словно во хмелю — там, за таможенными постами и границей — неизвестность, где наши враги наверняка подготовили ловушки и согласовали список потерь, а здесь и сейчас у нас наконец-то медовый месяц, отложенный на долгие пять лет. Видок молодоженов, правда, оставляет желать лучшего, но рука Ингвара, то и дело скользящая по талии или обнимающая за плечи, примиряет и с разбитым лицом, и с неопределенностью грядущего. Именно завтрашний день, в котором мы не факт, что останемся в живых вкупе с ледяной бурей на открытой палубе, когда я уже начала читать покаянную молитву, прощаясь с этим миром, и отключили мой рассудок, толкнув в бездну греховных удовольствий.

Ингвар все еще не прощен. Но если раньше его измены вызывали обиду, жалость к бедной Марике, брошенной в чужой стране без понимания и любви, то теперь я жутко ревную, не в силах остановить круговорот мыслей — чем все его любовницы лучше меня? Что такого в Наталье Слуцкой, что мой ветреный омар ради нее готов был развестись и бросался фразами «она меня понимает»? Во мне проснулась охочая до удовольствий эгоистка, считающего этого самца своим — по всем нормам закона и просто потому, что я так хочу. Если бы мама и бабушка были живы и узнали, о чем думает их «невинный цветочек», боюсь, ни одно наказание не оказалось бы достаточным. Но, во-первых, мы женаты, а во-вторых, мне нравится это сумасшествие, сочетающие в себе и пир во время чумы и затишье перед бурей. Потому я не задаю вопросов, когда, миновав Котку, мы сворачиваем на проселочную лесную дорогу и останавливаемся около небольшого деревянного дома.

Здесь пять лет назад мы оставили Веру и Германа, сами отправившись в Швецию. «Рыбацкая изба» бывших петербургских аристократов Даль крайне редко используется по назначению. Раз в год Виктор приезжает сюда на неделю ловить на ручье форель, а Варшавские используют полюбившийся уголок как летнюю дачу. В остальное время дом пустует. Построенная сто лет назад «изба» сейчас — комфортабельный коттедж со всеми удобствами. Напоминает о прошлом только гостиная в «русском стиле» — бревенчатые стены, икона в красном углу под рушником. Еще есть старинный самовар, который летом вытаскивают на веранду к огромной радости Надюшки, категорически отвергающей чай из пакетиков, зато заварной, отдающий смолянистыми шишками, пьющей литрами. Мысли о крестнице вызывают грусть. Может, я оттого завела этот неудобный разговор о презервативах, что биологические часы тикают и все больше умиления вызывают пахнущие карамелью и молоком детские макушки? Странные мысли в моей обычно рассудительной голове, словно минувшие дни перетряхивают весь привычный мир, сбивая наносной мусор, оставляя только самое главное. Всегда думала, что это карьера, самореализация, а сейчас… Сейчас все шатко и непредсказуемо — как наша с Ингваром внезапная страсть.

Даль подхватывает мешки с продуктами и несет в дом, бросая на ходу:

— Мариш, глянь — в сауне есть дрова?

«Мариш»… Никогда раньше, даже в самом начале знакомства, когда еще будущий муж старательно пускал пыль в глаза и распушал павлиний хвост, я не была Маришей. Марикой и Мариной, зайкой и милой, но не Маришей. Сердце в груди отзывается глупым трепетом на брошенное вскользь слово.

В сауне есть не только запас дров, но и детский шампунь с муми-троллем на этикетке, соляной скраб для тела и с десяток эфирных масел. Вера явно любит банные процедуры.

Растапливать печи я не умею — дачи у нас не было, а на Эланде этим всегда занимались слуги или мужчины семьи Даль. Потому толку от меня в загородном доме мало. К счастью, «рыбацкая изба» отапливается электричеством, а изразцовая печь и камин больше создают антураж старины.

— Организуешь поесть? — Ингвар кивает в сторону кухонного уголка, где уже нагревается электрочайник, а на столе вывалены горой покупки. Шведские женщины почти не готовят. В прошлом году в приступе ностальгии я сварила на кухне кампуса борщ. Сметану пришлось заменить турецким йогуртом, а мясо на кости я искала по всему Гетеборгу, выслушивая от продавцов, что такое у них только в скотомогильниках. Пришлось обойтись ребрышками, но никто не жаловался — съели мгновенно, а хвалили и вспоминали еще неделю. Но даже Ханна, самая хозяйственная из всех, и регулярно приносящая к кофе домашнее печенье, рассмеялась над предложением дать рецепт: «Марика, торчать два часа на кухне ради супа? У меня есть другие увлечения!»

Здесь питаются полуфабрикатами — если ты готовишь, то либо ты повар, либо это твое хобби. Так что мои кулинарные «чудеса» ограничиваются запихиванием в микроволновку лазаньи и красивым раскладыванием на блюде калиток с картошкой * (традиционные карельские и финские открытые пирожки на ржаном тесте). Самое «сложное» — включить электродуховку и положить на противень замороженный багет с чесночным маслом. На все от силы уходит пять минут. Ингвар занимается сауной значительно дольше, но через полчаса в камине уже потрескивают березовые поленья, комната прогревается так, что можно снять верхнюю одежду, а едой пахнет, что захлебываешься слюной.

Ингвар, раскрасневшийся с улицы, бахается на стул напротив и тут же тянет руку к горячему хлебу. Обычно насмешливые голубые глаза смотрят с неожиданной теплотой, будто отражают огонь камина. Запах чеснока и сыра смешивается с ароматом березовых дров — уютно, почти по-домашнему. И это тоже между нами впервые — не пафосный ресторан, не еда, как прелюдия к соблазнению, не вынужденное поглощение пищи за обсуждением дел. Просто обед вдвоем, словно мы — семья.

— Ответишь честно? — Ингвар хрустит горбушкой, а после макает в расплавленный сыр и наблюдает, как он тянется за хлебом, словно позабыв, о чем хотел спросить. Но я молчу —