эти семь лет! Мне так и не терпелось их услышать, а Тому не терпелось всласть пообвыкнуться в знакомом мире. И в то же время дивно было глядеть на собственный дом и мир его глазами — и видеть все словно заново, потому что глаза эти повидали те края, где, как говорят, солнце не всходит и не заходит. Вот так-то мне и удалось поглядеть на привычное свежим взглядом.

Мы пекли хлеб, Томас принюхался к теплому запаху, который уже поднимался от теста у него под руками, и говорит:

— Хорошо-то как. Ты не представляешь, Мег, до чего это хорошо — создавать что-то настоящее, и чтобы рядом полыхал огонь в очаге, и рядом были живые настоящие люди… — Он рассмеялся. — Даже и не упомню, когда я последний раз руки пачкал!

Нет-нет да и забывался он и начинал напевать что-то себе под нос. Тут мы с Гевином замирали и думали: может, это эльфийская музыка. Но потом прислушивались — нет, знакомая песня. А он замечал, что мы слушаем, и умолкал. Гевин и тот почувствовал, что дело неладно, и не расспрашивал. Только раз Томас запел незнакомую балладу — что-то про прекрасную девушку, которая поступила к королю на службу и стала сенешалем. Вот тут мелодия была незнакомая. Когда Том умолк, Гевин спросил:

— Сынок, а это что было?

— Моя баллада, — коротко ответил Томас.

— Хороша, — похвалила я. — Новая?

— Не знаю. Пожалуй, что и новая. Последняя, которую я спел там, в… — он осекся и давай месить тесто яростно, будто оно ему враг.

— Там — это где? — спросил Гевин, заволновавшись.

— В пиршественном зале. Там, где я был.

Такие расспросы Музыканту были не по душе. Тут я кое о чем начала догадываться, и, скажу я вам, догадки были не из приятных.

Гевин не унимался.

— А знаешь, к нам забредал твой дружок-цыган. Наведывался разок-другой, спрашивал про тебя — никак не хотел поверить, будто мы не знаем, где ты. Только представь, грозился напустить на нас власти за то, что мы, мол, с тобой разделались!

Тут Томас улыбнулся.

— А когда угрозы не подействовали, посулил нам серебряное кольцо, лишь бы вызнать, где ты, или передать тебе через нас весточку. — Гевин оборотился ко мне. — Кольцо у нас до сих пор где-то завалялось, верно?

— Бевис обещался, что вернется за известиями от тебя. Сказал, следующей весной прилет, — объяснила я. — Только когда это было — три года назад или четыре?

— Четыре, — напомнил Гевин. — В ту зиму, когда Билли Крудер ногу поломал.

— Обещался вернуться, да так и не пришел… — Я вытерла руки и порылась в тайничке, который у нас в печной трубе — маленький такой закуток в камне, — и вытащила оттуда тряпичный узелок.

Серебряное кольцо потемнело от времени.

— Разрази меня гром, — сказал Томас, едва увидел кольцо. — Оно с руки Лилиас Драммонд. Она сняла его, несчастная, больная, беременная четвертым ребенком, и верила, что Эррол ее разлюбил и что ее сородичи приказали меня убить. — Вдруг он вскинул голову, а лицо-то у него серое, что пепел. — Она умерла.

Я вырвала у него кольцо и сунула себе в карман передника.

— Ты верно знаешь? — спросила я, лишь бы он что-нибудь ответил, а не стоял как громом пораженный.

— Ну конечно. Умерла родами. Родила девочку. Будь проклят Бевис!

— Он ничего не знал, — я и сама подивилась, что защищаю цыгана. — Он-то хотел ей помочь.

— Ну, вот теперь он все знает. Немудрено, что не вернулся; раз Лилли нет в живых, незачем и приходить. Отчего он не поверил, когда вы сказали ему, что я пропал? — вдруг спросил Томас.

— Из-за арфы, — призналась я. — В первый раз, как пришел, он увидел твою арфу. Вот и решил, будто ты где-то поблизости. А на второй раз она тоже у нас хранилась, мы ведь ее нипочем не хотели продавать или что…

— Так ему и сказали, только негодяй нам на слово не поверил! — проворчал Гевин.

— Потому что ты говорил честно, — вмешалась я, — а он и решил — ты лжешь. Но арфа твоя целехонька, Томас. Я ее укутала от сырости и холода, сберегла как сумела.

Много раз я представляла себе, как Том надо мной посмеется: глупая затея, хранить арфу, на которой никто и не играет, просто держать в доме. Но я ошиблась: лицо его осветилось пылкой радостью.

— Хочешь, хоть сейчас принесу, — сказала я самым будничным тоном, потому что уж так у него глаза загорелись — точно перед любовным свиданием. — Сейчас тесто поднимется и принесу.

— Правда, Мег? — осторожно, словно не веря своим ушам, спросил Том. — Пожалуйста, прошу тебя.

Я вскарабкалась на чердак. Кольцо Лилиас Драммонд перекатывалось у меня в кармане передника. Томас протянул руки и принял у меня арфу заботливо, точно младенца, и только потом уж помог мне спуститься по приставной лестнице.

Он бережно распеленывал арфу, укутанную в просмоленную ткань, — разворачивал, как лепестки розы. Миг-другой подержал на коленях, оглаживая, вспоминая знакомые очертания и тяжесть инструмента. Потом коснулся струн. Арфа расстроенно задребезжала обвисшими струнами — она была вконец расстроена. Томас вскочил, отстранил ее от себя, крепко стиснув, будто она его укусила и вот-вот накинется снова.

— Расстроена! — яростно воскликнул он. — Чертова штуковина совсем расстроена!

— Разве у тебя нет при себе ключа, настроить арфу? — участливо спросил Гевин.

Томас так и полыхнул глазами.

— Разумеется, нет! Он мне все эти годы был ни к чему!

У меня сердце защемило, когда я услышала, как он клянет свою любимую арфу. Хотела одернуть его, но прикусила язык; придется ему самому управиться.

Томас вскинул арфу над головой, будто хотел расколотить об пол и не знал, на чем еще выместить свою ярость. Я подала Гевину знак — мол, не вмешивайся.

Вдруг Томас оборотился к окну — туда, к холмам.

— Не сейчас, — сказал он. — Почему вдруг сейчас?

Мы оба так и застыли. Он поглядел на нас.

— Вам это по сердцу? Или вы не слышите? — спросил он, и голос его все еще дрожал от гнева.

— Ничего не слышим. А что там такое?

— Трубят рога. Эльфы устроили на кого-то гон. — Он склонил голову набок, прислушался. — Должно быть, не повезло какой-то живой душе.

Тут-то я разобрала, но подумала, что это ветер воет в вереске.

— Разумеется, музыкой не назовешь, да и не так она хороша, как моя, — добавил он самодовольно, но рассеянно, все еще прислушиваясь.

— Том, милый. — я подошла поближе, отвела волосы, упавшие ему на лицо, а лицо-то было все перекошено. — Ты не в себе. Ну-ка отдай