не разыгрывает ли он всю эту сцену, чтобы заморочить мне голову и скрыть неприглядную и совсем не волшебную правду.

— Будет шутки шутить! — воскликнула я. И тотчас пожалела о сказанном, потому что на лице у Томаса не было и тени улыбки.

— Нет, — сказал он. — Я не шучу. Посмотри на меня.

Он стоял, опершись на стол, а я внимательно разглядывала его.

— Смотрю и вижу, что гриву ты отрастил на славу, — язвительно заметила я; нельзя было позволять Томасу брать над собой верх. — Хватит копошиться в муке, Томас, поди поближе, чтобы я разглядела тебя хорошенько.

Он послушался, и теперь свет из окошка падал ему на лицо. Глаза меня не обманули, и все же я тронула его гладкую щеку.

— Да, тебя словно всего семь дней не было.

Он накрыл мою руку своей.

— Вот, ты сама убедилась. Значит, все так и есть. Я даже рад. Там, у них… там трудно было понять, что настоящее, а что нет — а может, там все было ненастоящее.

Под моим пристальным взглядом он смущенно отвернулся и заходил взад-вперед по комнате. Нет-нет да и остановится, наобум тронет что-нибудь самое простое, привычное: ложку, стол, пучок соломы.

— Она пообещала, потом все эти семь лет покажутся мне не более чем промелькнувшим сном, но я тогда подумал: разве это возможно, если я прожил каждое мгновение во всей его полноте? А вот вернулся сюда, почуял запах палой листвы на холме, увидел тебя, Мег, и твои натруженные руки, и стол, где мука въелась во все трещинки, и то, иное, теперь кажется ненастоящим, будто никогда и не происходило… нет, будто никогда не должно было произойти.

— Может, и не должно, — отозвалась я. Он всегда был чудаковат и скор на язык; что бы с ним за эти семь лет ни случилось, а сейчас он говорил как поэт. — Но что было, то было. Садись поудобнее. Тебе надо поесть, вот что я вижу.

Не знаю уж, отчего, а только в ответ он расхохотался. И что я такого сказала? Сел, но тотчас приподнялся и говорит:

— Наверно, сначала надо расстаться с этим дурацким нарядом?

— Наряд у тебя великолепный, — проворчала я, — и как нельзя лучше тебе к лицу. Посиди еще в нем — дождемся Гевина, покрасуешься перед ним, то-то у старика глаза на лоб полезут!

— Слава тебе, Господи, — выдохнул Том. — Так он жив. А я-то… ты ведь ничего о нем не сказала, ну я и побоялся, вдруг его уже нет…

— Разве Пресвятая Дева дала тебе заместо глаз деревяшки? — спросила я, выставляя перед ним на стол сыр, ячменные лепешки и яблоки. — Вон его посох прямо на виду, а вон корзина, которую он плетет — мне такое не под силу. А вон его грязный башмак, который надобно зачинить… — Говорю, а сама думаю: ну, а коли бы Гевина в живых не было, осталось бы тут его старое добро? Хватило бы у меня духу убрать с глаз долой начатую корзину, которую он так и не доплел?

Я со стуком поставила миску на стол. Разумеется, корзину я бы убрала. Всякая утварь для того и создана, чтобы нам служить, а не для воспоминаний. Не стань Гевина — все было бы по-другому. Может, Томас вернулся бы в пустой холодный дом, где нет ни души…

— Мег, — произнес он. — Прости меня. Ну конечно, все это и должно было стоять по своим местам.

— За что прощать? — отрезала я. Конечно, я не старый простачина, как Гевин, но и мне не по нраву, чтобы кто читал мои мысли. — Вот если не съешь сейчас все, что я перед тобой поставила, тогда, милый мой, тебе точно придется у меня просить прощения.

Томас принялся послушно резать яблоко — нарезал на махонькие кусочки, значит, не больно-то и проголодался. Должно быть, шаги Гевина вниз по холму он расслышал раньше меня. Тотчас распрямил плечи, отряхнулся и отложил еду.

Гевин шел и насвистывал «Все на свадьбу поскорей» — одну из давних песенок Тома. Когда дверь отворил, то гостя сперва не заметил, потому что глаза со света у него еще не привыкли к полутьме.

— Мегги, — говорит мне мой муженек, — я думал, ты всегда запираешься на засов, когда дома одна.

— Так и есть. — Я чувствовала, как Томас нас рассматривает. — Только я не одна, у нас гость.

— Да ну? — Гевин повернулся туда, куда я показала, и застыл столбом. А потом говорит тихонько так, осторожно, будто повстречал в холмах дикого зверя и не хочет спугнуть:

— Томас, сынок, это ты?

— Я самый, — Томас сидел не шелохнувшись, словно боялся пошевелиться. Он всегда воспринимал Гевина слишком всерьез.

Муженек мой подошел поближе. Глаза у него попривыкли к свету, и он сказал:

— Где ты раздобыл такой роскошный наряд?

— В Стране эльфов, — рассеянно ответил Том — да и осекся, будто пожалел, что слова сорвались у него с языка.

Гевин так и попятился — его задело за живое.

— Ну, знаешь ли, — пробурчал он, — вовсе незачем мне так дерзить.

И стоит, молчит, терпеливый, разобиженный, но спокойный. Это-то мне в нем и по сердцу, хотя другие, бывает, думают, будто он глуповат.

Томас-то все понял как надо.

— Прости, Гевин. Зря я так сказал. — Он не оправдывался, а я и не вмешивалась — пусть сами между собой разберутся.

— Шут с ней, с одеждой, — добродушно пробурчал Гевин. — Может, твой наряд и вправду из Страны эльфов, очень уж он ловко на тебе сидит. Но ты пропадал столько лет — наверняка есть что нам порассказать. Мы-то ведь думали…

— Да, — напряженно ответил он. — Знаю, что вы Думали, Мег мне говорила. И за это тоже простите. Будь у меня способ послать вам весточку, непременно бы послал.

— Что ж, годы обошлись с тобой милосердно, — Гевин все еще слегка топорщился за то, как холодно Том с ним держался. Не каждый день твой знакомец воскресает из мертвых; поневоле ждешь рассказа поподробнее. Гевин развесил плащ на просушку, а сам сел у огня погреть руки.

— Благодарствую, — сдержанно ответил Томас. Откусил яблоко.

— Ты из-за женщины запропал, верно? — как бы между прочим, но ворчливо спросил Гевин.

— Да, из-за женщины.

— Хороша она, значит?

— Да, красавица.

— И богата.

— Верно.

— Отчего ж ты с ней расстался?

— Я хотел вернуться домой, — тихонько ответил Том.

— Домой, — повторил за ним Гевин, а сам в затылке скребет. — Так она тебе не принадлежала?

— Я вырвался, — с отчаянием в голосе ответил Том. — Чтобы вернуться к вам, пришлось побороться.

Но Гевин