Я опустился на колени и поцеловал ее в щеку. Веки ее тотчас приподнялись, и она посмотрела на меня затуманенными глазами, будто я был частью какого-то полузабытого сновидения. По-детски протянула мне руки, и я обнял женщину и стал баюкать на груди. Когда я бережно опустил ее на ложе среди цветов, она посмотрела мне в лицо.

— Томас, — раздался шепот. — Я не знала, что ты придешь.

Я молчал, не отводя взгляда.

— Я любила его, — сонно сказала она, точно разговаривая с собой. — Он не хотел причинить мне вреда. Просто они так устроены. И всегда такими были. Я попала сюда в детстве и была его любимицей, и потом еще некоторое время ему нравилась. Я бессильна изменить свое нынешнее обличье, а он — свою природу, верно?

Я покачал головой.

— Может, в мире людей все иначе.

Да, совсем иначе, хотел сказать я — и нет, вовсе не иначе. В мире людей все точно так же. Я поцеловал ее руку. Ощутил, как она провела другой по моим волосам.

— Ты похож на него — чем-то… — сказала она.

Нет, хотел сказать я, но не издал ни звука.

— Я очень безобразна, Томас?

Я одними губами произнес «нет».

— Но я знаю — все равно я бы тебе не приглянулась, — мягко и сонно сказала она. — А если бы у меня до сих пор был он, ты бы мне тоже не приглянулся…

Сумеет ли она вернуть себе былую красоту? Я вспомнил множество историй о волшебных преображениях — о Белом медведе, о свадьбе Гавейна, об Амуре и Психее… Наклонился и поцеловал ее в губы — долгим, ласковым, заботливым поцелуем, без тени любовного желания. Ресницы ее, дрогнув, сомкнулись. Губы слегка улыбались. Она уснула и не просыпалась. Так и я оставил ее спать в беседке среди роз — некрасивую, немолодую, с сединой в тусклых распустившихся волосах.

* * *

Семь лет отслужил я в Стране эльфов, играя музыку для придворных и ублажая королеву.

Вскоре после схватки с Охотником королева прислала за мной. Отворила она мне сама и за всю нашу ночь вдвоем не произнесла ни слова, будто нарочно отказывала себе в том, в чем было отказано мне. Когда она хотела, то могла быть сама доброта. Все оставшиеся годы я молчал. Эльфы после той схватки глядели на меня по-новому и обращались как можно добрее, многие — почтительно, а кое-кто и с уважением. Но в то же время в речах своих они стали свободнее и непринужденно обсуждали при мне свои дела, будто я был всего лишь бессловесный охотничий пес у их ног. Неизменно молчаливый, я снова и снова слушал, как эльфы беседуют, загадывают загадки, читают стихи, ссорятся и совещаются, играют и флиртуют. Теперь я знал разгадку королевского кубка, но, думается, эльфы своими разговорами по неосторожности выдали куда больше, чем хотели, и теперь мне было известно многое об ином мире и его устройстве — словом, такое, что смертному знать ни к чему. Теперь я знал, кто такой Король и какова будет его последняя битва, но вплети я все эти откровения в свои новые песни, кто мне поверит…

Рядом с королевой я научился терпению, привык сдерживаться. Раньше я верил, будто в силах сражаться с ней словами, но, утратив и эту способность, принужден был узнать, каково это — когда у тебя нет выбора и другой решает все за тебя. Теперь королева решала, о чем говорить и долго ли; так мне стало известно, что моя прислуга-невидимка и впрямь была подменышем. Ее украли в детстве эльфы и доставил ко двору Охотник, а потом, когда он отбыл, о ней нашлось кому позаботиться; но кому и как именно, королева мне не рассказала, а я из гордости не пожелал спрашивать жестами — не хотел выставлять себя в нелепом виде. Узнал я также, что голубю удалось совершить задуманное и теперь душа рыцаря свободна для Божьего суда, а участь Элеанор сложилась именно так, как поведал мне Охотник. Но я так и не узнал, из каких краев и кто был король, который принял Элеанор на службу и затем женился на ней.

Я по-прежнему утешался в объятиях королевы, но нежность ее ласк все равно не восполняла моей немоты. Да, теперь я понял, что тоскую по нашим прежним беседам и что раньше жаждал их не меньше, чем ее объятий. Раз мне было отказано в слиянии душ, я утолял эту жажду телесным слиянием. И научился распознавать малейшие желания королевы, тончайшие переходы ее настроений, так монах-каллиграф учится распознавать и запоминать тончайшие изгибы букв. Я с головой погружался в сложный узор из желания и утоления страсти, причудливый и выверенный, как тонкая мелодия. Королева была со мной нежна, и в ее обращении порой сквозила даже любовь — ведь я принес себя в жертву и выиграл для нее схватку с Охотником; а резка она бывала, только когда мы оба этого хотели.

Волосы мои отросли и падали на спину темными волнами. Королеве нравилось забавы ради окутывать ими нас обоих, словно плащом.

— Мой ворон, — говаривала она, перебирая их, точно тяжелый шелк. — Мрак мой, шелковый мой мальчик, ночной мой ручей… — И много иных прозвищ давала она мне, как то бывает между влюбленными.

Я прикасался к ее лицу, волосам, губам — пусть руки говорят то, что я не могу произнести вслух. От этих прикосновений мои пальцы обретали небывалую чуткость, неизмеримо более острую, чем та, простая, позволяющая определить холодное или горячее, жесткое или мягкое. На ощупь тело мое любимой было бесконечно разнообразно, и каждый из сотни телесных оттенков говорил что-то свое на особый лад.

— Томас, — она поймала мои руки и целовала их, и пальцы, и ладони, и даже мозоли от струн. А я нырнул в нее, как рыба в ручей, и искал путь сквозь свет и тьму — в убежище, где есть место нам обоим.

Наконец королева выскользнула из-под моей тяжести. Мокрую от пота кожу холодил воздух.

— А теперь, — сказала она, — вставай, Томас.

Я осушил пот шелковой простыней и облачился в зеленый наряд, сложенный на кресле. Королева взяла меня за руку и повела к дверям своего покоя. Но, когда двери отворились, за ними предстал тот самый великолепный сад, где времена года менялись прямо на глазах.

— О, — произнес я. — О нет.

— Путешествие закончено, — объявила королева, взяла за руки и заглянула мне в лицо своими темными глазами. — Дорога пришла к