ли тебе, что у них есть и свои забавы? Я бросаю свой скромный вызов лишь для того, чтобы ты убедилась — в конце концов, эти смертные неизбежно предадут тебя.

Как зачарованный, я смотрел на огненный столб в человеческий рост — в такт словам Охотника он мерцал оранжевым, красным, синим, но не источал жара.

— Мы не дети и не нуждаемся в назиданиях, — ответила королева. Волосы ее рассыпались по плечам золотой мантией и трепетали на незримом ветру. — Говори, что хотел сказать.

— В таком случае, вот мой вызов: исполни подлинное желание Томаса.

Помните, как в детстве на спор мы решались на рискованные выходки, подначивая друг друга? Прыгнуть из окна, перейти через расселину по трухлявому бревну… И как колотилось сердце, и чутье говорило, что в этот раз умрешь, непременно умрешь, но нужно было выполнить начатое, потому что уже поспорил? Да, эльфы — сущие дети, но, полагаю, не более чем наши рыцари, которые бросают друг другу перчатки, или короли, которые затевают войны из гордости.

— Томас, — обратилась ко мне королева, спокойно и ровно, словно в минуту опасности или за шахматной доской, — можешь ли ты сказать, в чем твое подлинное желание?

Вопрос застал меня врасплох. Подлинное желание… Я хотел любви, ее любви, и хотел лучше всех слагать музыку и стихи, и вернуться домой, и снова стать самим собой… и много чего еще. Прославиться на весь свет, разбогатеть, стать желанным гостем везде, на века завоевать такое имя, чтобы оно превратилось в легенду, чтобы песни мои помнили вечно. Голос королевы сулил: сейчас возможно все. Я стоял перед самой королевой Страны эльфов и ее свитой, и ее величество поклялась мне, что исполнит все, чего я ни попрошу.

То-то дураком я себя выставлю сейчас перед всеми. Ведь просить я собирался за убитого рыцаря, а всего прочего мне нужно добиться самому — если получится.

— Я хочу, — произнес я, — чтобы обрел голос белый голубь, в которого ты облекла дух убитого рыцаря.

— Отчего же ты сразу не попросил меня об этом, а не о кувшине?

— Я боялся отказа, — ответил я. — Кувшин — просьба маленькая.

Отчасти я лгал. Опасно было сразу же просить ее дать голубю голос. Вдруг она не властна вернуть его, потому что заклятие, которое сковывает рыцаря, не позволяет? В законах и чарах эльфийской страны я не знаток, но если в мире смертных король пообещает исполнить просьбу и не сдержит слово, пусть и не по своей вине, — это серьезный проступок. Я надеялся, что мне удастся избегнуть именно такого поворота, к которому нарочно подталкивал меня Охотник.

— Дух рыцаря заговорит, только если другой смертный отважится на большое самопожертвование, — произнесла королева Страны эльфов. — Ты знаешь, что его надо напоить человеческой кровью, — и крови нужно много, больше, чем можно отдать и выжить. Лишь тогда голубь сумеет поведать твою историю и спеть твою балладу слово в слово, от начала и до конца.

Мои оледенелые пальцы стиснули арфу, я с трудом перевел дыхание. Нет, я не был готов умереть за рыцаря, его даму и свою балладу. Но вызов был брошен — и мне, и королеве, и я сам принял его, пренебрег ее предупреждением. И все же я не вполне верил, что умру; истории так не кончаются. Приговор еще не прозвучал.

Я закрыл глаза, чтобы сосредоточиться и не видеть пирующих, золото и пламя, прекрасное и уродливое в бледном свете факелов. Королева предоставила мне выбор. Весь сжавшись, я подумал: она проявляет благородство или наказывает за то, что я подстрекал Охотника? Нет. Она переменчива, но всегда справедлива. Первым вызов бросил Охотник, на нем и вина. Она знает это. Она — повелительница всей Страны эльфов. Она умеет вести такие игры.

А меня выбрали в игроки. Охотник — за мою слабость, а королева — за силу. Я не должен подвести ее; моя смерть подведет ее, потому что тогда королева проиграет. А она не должна проиграть и потерять голубя.

Все же лучше потерять голубя, чем меня. А еще лучше не проливать ничьей крови. Спеть балладу — такой, как я ее сложил… О, я мог бы сочинить другое окончание, и не одно, но все они были бы слишком причудливы и не к месту, подсказывало мне чутье. Голубь уже попался на глаза королю, у которого служит Элеанор, и уже звал его за собой в лесу; вскоре ему понадобится голос, чтобы поведать свою историю. Да, ему непременно понадобится голос…

— Сестрица, — произнес огненный столб, — твой музыкант молчит.

— Он припоминает условия нашего уговора и цену своего молчания в Стране эльфов, — ответила королева. — Он не молчит — он осторожен.

Воспоминание обрушилось на меня как удар. Под закрытыми веками, точно наяву, встала давняя сцена в чаще. Жаль, нет у меня кубка, чтобы пролить его за то слово, которое королева дала в лесу.

Она только что подсказала мне, как быть. Но говорить должен я. И я скажу — и не задумаюсь о цене своих слов. Скажу ради своей чести и чести королевы, потому что судьба, причуда случая и Охотник привели нас к этому после той встречи в лесной чаще, и я не должен подвести королеву. Я похолодел при мысли о том, что избежал смерти, и о том, что ждет меня дальше. И пусть это мое последнее выступление — оно будет великолепным.

— Ваше величество, — я приготовился говорить учтиво и изысканно, как говорят у нас особы королевских кровей. В своих шелках и кружевах, перед блистательным эльфийским двором, я наконец ощутил себя подлинной знатью: не слугой, но посланником Срединных земель. — Мне чрезвычайно жаль, что желание дамы столь прекрасной не будет исполнено хотя бы отчасти и что столь могучий повелитель противоречит ее воле. Следовательно, нам подобает отыскать иной путь, чтобы голубь смог заговорить и выполнить свое предназначение, а я — остаться в живых. Могу ли я с вашего высочайшего разрешения напомнить ваши же слова, которые вы произнесли тогда в лесной чаще, когда ваш брат был столь разгневан?

Кто-то рассмеялся. Я изъяснялся так, как было принято у нас, а не у них; но проделал это недурно и тем позабавил эльфов. На лице королевы возникла улыбка.

— Разрешаю.

— Тогда пусть голубь не принимает больше нежеланных даров от своих здравствующих сородичей, чтобы вернуть себе голос мертвого рыцаря; позволим ему по собственной воле принять в дар мой голос.

Королева всплеснула руками и победоносно рассмеялась:

— Это говорит язык, который не умеет лгать!

Охотник