— Сочный кусочек, верно? Или сородичи тебя больше не привлекают?

В ярости я выхватил у него шар, закрывая ладонью то, что нам видеть не полагалось, и отшвырнул подальше. Шар разбился с таким грохотом и звоном, с каким никогда не бьется стекло.

— Итак, Томас, — не ослабляя железной хватки, прошипел Охотник и потянул меня к себе. Я с силой оттолкнул его, так что он рухнул на пол вместе со стулом. Охотник тотчас пружинисто вскочил, взъерошившись, словно кот.

— Нет!

Он ринулся на меня, но будто завис в воздухе на середине прыжка — вскинул руки, удерживая равновесие. Я не сразу понял, что он борется с моим невидимкой. Охотник изо всех сил отбросил противника; я понял, куда полетел бедняга, потому что видел, как падают стулья и столики. И наконец невидимка ударился о стену, там, где блестели на полу осколки шара.

— Как ты смеешь! — зарычал Охотник. — Как смеешь прикасаться ко мне, отвратительное, уродливое чудовище! — Он повернулся. — Да, мой славный музыкант, чтоб ты знал — красавец и чудовище, вот оно как. Может, ты и служишь королеве, но знаешь ли, что тебе прислуживает урод, на которого никто в Стране эльфов и глядеть не в силах?

Какая разница? Я пробрался к стене и обнял невидимку, чтобы помочь и утешить.

— Трогательно, — ледяным голосом заметил Охотник, задетый этой сценой за живое. Я слышал, как тяжело, хрипло дышит невидимка, сдерживая рыдания. Нащупал грубую ткань рукава, вспомнил ночь, когда, потеряв кольцо королевы, обнаженным дрожал от холода и ужаса в коридоре, но упорно уклонялся от прикосновения слуги.

— А ты знаешь, до чего сейчас дотронешься? Показать тебе, Томас? — спросил Охотник.

— Нет! — пронзительно, по-женски, вскрикнул невидимка. — Господин, вы обещали!

— Обещал, — насмешливо ответил Охотник, к которому уже вернулось самообладание. — Из всех обитателей Страны эльфов на тебя одного никто не может смотреть.

На ощупь невидимка ничем примечательным не выделялся. Щуплые покатые плечи… Я попытался помочь ему встать.

— А какая красота была когда-то…

Щуплые плечи затряслись от рыданий. Невидимка оцепенело замер — и не отталкивал меня, и на ноги не вставал.

— Обещал, — глумливо продолжал Охотник, — и слово свое сдержу — но только если ты не предашь меня. Не то прелестник Томас увидит твое истинное обличье.

Невидимка заплакал навзрыд, как дитя, вырвался и убежал.

— Ну, Томас, — сказал Охотник, — так что стало с рыцарем?

О, я бы много чего сказал ему, если бы только мог… Но, раз говорить было нельзя, я развернулся и, не оглядываясь, вышел в сад. И только тогда, когда услышал, что дверь за ним закрылась, вернулся в свои покои. Расставил по местам опрокинутую мебель, смел осколки стекла. Они помутнели, точно грязная вода. Я сорвал в саду ирисы и какой-то желтый цветок на длинном стебле, поставил в кувшин, чтобы невидимка заметил их, когда вернется.

В ту ночь мне приснился сон — впервые за весь срок в Стране эльфов я запомнил его. Прекрасная Элеанор ступала по крыше замка, посеребренной лунным светом, — с рогаткой в руках, как мальчишка. Она стреляла осколками мутного стекла в белого голубя. Голубем же был я сам, и когда острый, как наконечник стрелы, осколок полетел в меня, я с криком проснулся и сел на постели.

Спальню заливал звездный свет — я никогда раньше его не видел. Цветы в кувшине колыхались: кто-то переставлял их.

— Ой! — воскликнул невидимка, заметив мое пробуждение. Я перевернулся на бок. Сердце все еще колотилось. Теперь сон казался не более чем красивой картиной: лунный свет Срединных земель блестел на осколках стекла, серебрил острые крыши и белую рубашку Элеанор… Но пока я видел сон, он был кошмаром, и я лишь с трудом уснул снова. Задремывая, я почувствовал, как чья-то рука, осторожная и нежная, потихоньку отводит мне волосы со лба; кончики пальцев, едва касаясь, гладили меня по волосам, пока я не уснул.

* * *

Поскольку Охотник не рассказал королеве о том, как наведывался ко мне, я вынужден был сделать это сам. Когда госпожа прислала за мной в следующий раз, я по всем правилам преклонил перед ней колени.

— Эй, Музыкант? — удивленно спросила она. — Что еще такое?

— Ваше величество, — на самый учтивый придворный манер сказал я, — один из ваших людей безо всякой причины ударил моего слугу.

— Охотник, — уверенно решила она. — Я закрою ему доступ в твои покои, Томас, тебе нечего бояться.

— Но мой слуга…

— Не вмешивайся — это их дело.

Я сердито прикусил губу. Сказать ей больше означало выдать себя и историю с загадкой.

— Твои слуги — и мои слуги тоже, — мягко напомнила королева. — И не ты в ответе за их благополучие. — Потом рассмеялась. — Ах, милый мой Томас! Как ты расстроен. Тебе идет отвечать за прислугу. Вылитый молодой лорд. Полагаю, ты не раз видел, как эту роль отменно играют другие. — Она не хотела меня обидеть, но я обиделся. И все же стоял на своем, надеясь хоть отчасти выведать, что скрывается за таинственными словами Охотника.

— Охотник поступил жестоко, госпожа. Он сказал, что мой слуга некогда был хорош собой, но теперь его уродство всех отталкивает и потому он превращен в невидимку.

— Я закрою ему доступ в твои покои, — твердо повторила королева. — Все уладится.

По ее голосу я понял — она не желает более говорить об этом. А потому взял ее белоснежную руку, сильную и гибкую, и поднес к губам.

— Что было нужно Охотнику? — спохватилась она.

— Унизить меня. Он ревнует?

Наконец-то я произнес это.

— Не так, как ты думаешь. — Королева эльфов привлекла меня к себе. — Он не смертный, души у него нет, вернее, есть, но она запечатана в его истинном имени и умрет с ним. — Даже в ее устах это звучало жестоко, и я тоже почувствовал себя жестоким.

— А что он совершает, когда его обуревает алая жажда? — спросил я и с силой поцеловал ее в губы.

— Что он совершает, не столь важно, но то, что он уже совершил, задело бы тебя, Томас, узнай ты об этом.

— Если попросишь, я убью его ради тебя, — сказал я, прижимаясь горячими губами к ее шее.

— Если попытаешься — погибнешь, а я пока не готова потерять тебя, милый Томас… О, не стремись стать героем, мой Музыкант, мой красавец… Все мои герои мертвы: мудрый Осиан и нежный Мананнан…

— Я готов сойти к ним в преисподнюю, — прошептал я ей на ухо, опьянясь одной лишь мыслью погибнуть ради нее.

— Нет, ты не станешь, а если