меня, смертного, пока эльфы не спеша угощались. Но опытный менестрель знает, когда приходит его час петь.

Он наступил, когда унесли первую перемену блюд. Теперь эльфы насытились и готовы были обратить на меня внимание. Я придвинул к себе стульчик, оперся на него ногой, чтобы удобнее было держать арфу, и запел.

С первым же звуком струн в пиршественном зале воцарилась тишина: сегодня слушателей не понадобилось призывать к молчанию. Призвав на помощь все чары своего голоса, я запел, и первые строки баллады чисто, нежно и жалобно разнеслись по всему залу, до самых дальних уголков.

Любимый мне построил дом,

И мы чудесно жили в нем,

На свете самый лучший дом,

Где ты с возлюбленным вдвоем.

Я плыл по волне песни и не поддавался соблазну посмотреть, с каким лицом слушает меня Охотник. Нет, я весь погрузился в балладу и разворачивал историю Элеанор перед эльфийским двором как можно ярче, проникновеннее и убедительнее. Обыкновенно, выступая с новой песней, я волнуюсь. Когда новую песню слушают другие, она порой кажется мне нелепой, и все ее недостатки обнажаются, уязвимые для чужих колкостей, — так подсказывает разыгравшееся воображение. Со временем я научился отгонять это чувство, но сегодня оно меня не посетило. У сегодняшней баллады была высшая цель — не только развлечь, не только пробудить восхищение, и я не страшился.

Король сумел остановиться,

Убрал в колчан свой меткий лук,

Король спросил: «Что плачешь, птица,

О лучшем из любимых слуг?»

«Я плачу, мой король, о том,

Что мать убийц послала в дом,

Сынок погиб, погас очаг,

И рыцарь пал от их меча!»

Голубь вновь поведал королю всю историю Элеанор, вплоть до:

Ему служила я похвально,

Была ему я сын и друг,

И при дворе меня прозвали

Цветком чудесным среди слуг…

Баллада была выстроена кольцом и завершалась тем же, чем и начиналась. Насколько мне известно, волшебный народ высоко ценит такой прием. Но я остановился именно на этих строках и зашел в своем рассказе далеко ровно настолько, насколько было можно. А чем кончится баллада — зависело от того, что случится дальше. Окрыленный, я доиграл последние ноты. На душе было все так же тяжело от любви к королеве, но чары Охотника с меня спали. Музыка смолкла, и я обвел эльфов-слушателей едва ли не задорным взглядом.

Они молча выслушали последние фразы и так же молча, все одновременно, выпили из своих кувшинов, к которым мне прикасаться не разрешалось.

Первым заговорил Охотник. Он отсалютовал мне золотым кубком и сказал:

— Отменная загадка, Томас.

Потом перевернул кубок, и алая жидкость растеклась по полу в проходе перед королевским столом. Тут поднялась королева Страны эльфов — и поднялась в гневе.

— Братец, — произнесла она. — Ты сделал дурное дело.

Охотник глянул на нее и криво усмехнулся уголком алого рта.

— И все же, сестрица, что сделано, то сделано, — произнес он и повернулся ко мне. — Ты разгадал мою загадку, Томас, теперь проси чего пожелаешь. Песня твоя так сладостна, что за нее одну можешь получить от меня подарок — ты его заслужил и ничем не будешь мне обязан.

Но я взглянул на свою возлюбленную королеву. Сегодня вечером красота ее была холодной и чистой, как мрамор. Взглянул — и впервые позволил себе заговорить под сводами этого зала.

— Госпожа, — я обращался к ней и только к ней, таков был наш уговор, и я не намеревался его нарушать. — Я не стану ни о чем просить повелителя серебряных стрел. Но за мою верную службу позволь обратиться с просьбой к тебе.

— Смертный, — величественно ответила она, — тебе это не полагается.

— Пожалуйста, — сказал я своей возлюбленной королеве. — Ты вольна отклонить мою просьбу, если она придется тебе не по нраву; но молю, не отказывай мне, позволь испить из кувшина, что стоит по твою правую руку.

Королева улыбнулась. Лицо ее просияло, как сама весна.

— С радостью, — ответила она и протянула мне золотой кувшин. Я подошел к столу. Однако Охотник опередил меня и взял сосуд из ее рук.

— Музыкант, — вмешался он, — ты надумал дурное. Не здесь ответ, который ты ищешь.

Он опрокинул кувшин, и снова алая жидкость потекла по полу.

По всему пиршественному залу разнеслись ахи и вскрики эльфов. Красная струйка бежала по полу, подбираясь к моим ногам. Лишь королева оставалась хладнокровна и невозмутима; только лицо ее побелело, и глаза на нем казались чернее ночи.

— Брат, — повторила она, — ты снова сделал дурное.

— И все же, — ответил он. — что сделано, то сделано. Первая чаша была за обещание, которое я получил от тебя в лесной чаще, что смогу поохотиться на голубя, когда он потерпит неудачу. А кувшин — за арфу, которую ты отобрала у меня и преобразила, чтобы отдать своему Музыканту.

— Томас, — королева склонилась ко мне, пристально глядя в глаза. Она любила называть меня по имени, но никогда раньше не произносила его при всех. — Томас, ты получил что пожелал. Тебе пора уходить.

— Госпожа, — возразил я, — мой срок еще не настал.

— Томас, уже почти настал срок, от которого нельзя отказаться.

— Госпожа, прошу тебя!

— Томас, во имя моей любви к тебе — уходи немедля.

Несмотря на ледяное дуновение опасности, в сердце моем разлился жар. Она не приказывала, но умоляла меня — и в таких выражениях, за которые я многое бы отдал. Но ради голубя и ради своего родства с Королем из леса я вынужден был стоять на своем.

— Госпожа, во имя моей любви к тебе, я не могу.

Она медленно выпрямилась и отвернулась. Подняла свой кубок. Блеснула ее белоснежная рука — кубок опрокинулся в воздухе, и алая струя побежала по полу.

— Итак, братец, — обратилась она к Охотнику, — твой вызов принят, и на него дан ответ. Игроки избраны. Начинай. Но если потерпишь неудачу, знай, что на тебя обрушится мой страшный гнев.

— В таком случае я уже победил, — улыбнулся Охотник, и там, где он стоял, взмыл язык огня и продолжал голосом Охотника: — Ты сама избрала игроков, сестрица, и своей волей обрекла их. В последнее время ты питаешь противоестественный интерес ко всему, что смертно, завороженность, которая, кажется, превращается в твою слабость. Они играют не по нашим правилам; они даже не поймут, что с ними затеяли игру. Ты знаешь это. Но ведомо