вновь принял свое прежнее обличье и смотрел на королеву мрачно и озадаченно.

— Сестра, отчего ты смеешься? Соглашение еще далеко не победа.

Но она все равно посмеивалась.

— Да, братец, ты не проиграл. Я смиренно склоняюсь перед твоими искусными чарами и возвращаю Музыканту его голос, чтобы он ответил на вызов.

Высокая, гордая, она выпрямилась во весь рост, увлеченно блестя глазами. Уж чего-чего, а смирения в ней не было ни капли.

— Смеюсь я потому, что Музыкант своими поступками выиграл этот дар, а ты ему помог.

— Язык, который не умеет лгать? — Охотник фыркнул. — Сдается мне, он не отблагодарит тебя за это.

Поскольку мне нельзя было говорить, я не мог и спросить, о чем они толкуют. Госпожа призвала голубя, и он тотчас влетел в пиршественный зал и уселся на мою арфу, на верхушку, туда, где Охотник когда-то, на самом первом пиру, сотворил украшение в виде голубя.

— Друг, — сказал я птице, — не забудь мои слова, не то голос пропадет попусту.

— Друг, — ответил голубь, и сердце у меня дрогнуло, когда я услышал его голос, — можешь на меня положиться.

Чтобы сохранить самообладение, пришлось прикусить губы. События разворачивались гораздо быстрее, чем я ожидал. Королева не попросила меня остаться и сыграть еще. Я поклонился ей и только ей — не Охотнику, — повернулся и как слепой пошел прочь из зала, но медленно, с достоинством, высоко держа голову.

Коридоры сливались у меня перед глазами; все они были разные и все казались мне одинаковыми. Наконец я сел, прислонившись к стене. Вокруг не было ни души. Я тронул струны арфы — они нежно отозвались. Открыл рот — и из него вырвался скрежет железа по щебенке. Я разрыдался, потом успокоился. Меня охватили страшная усталость и голод. Сколько времени я пробыл в пиршественном зале? Сколько длилась схватка с Охотником?

Я поднялся и с арфой в руках побрел дальше. Кое-что вокруг показалось знакомым: я уже видел этот гобелен, и вот это окно в нише… Раз мне даже показалось, будто я отыскал спальню королевы, но, когда потянул за дверную ручку в виде фигурки нимфы, передо мной открылась совсем иная комната. Я пошел дальше. Теперь вокруг разливался предполуденный свет. Когда впереди ласково зажурчала вода, я понял — мне удалось найти дорогу в свои покои.

Затворив дверь, я впервые после пира почувствовал себя в безопасности: измученный, но в надежном убежище. Я положил арфу на место в комнате, отведенной для инструментов, а сам в изнеможении опустился на груду подушек, не в силах снять хоть часть роскошного наряда. Когда невидимка принес сыр и яблоки, я принял пищу с благодарностью. Прислуживал он молча, и это было очень хорошо.

* * *

Должно быть, я задремал, а когда проснулся, было далеко за полдень, по саду протянулись длинные тени, а передо мной стоял Охотник.

— Я отправляюсь путешествовать, — безо всяких церемоний сказал он, — на некоторый срок. — Он был в длинном плаще, таком же черном, как его волосы. — Пришел заплатить свой долг.

Я с трудом вскочил, готовый защищаться, если потребуется. Но Охотник легонько отмахнулся.

— Нет, я об искусстве, Музыкант. Не могу отправиться в путь, оставив песню незаконченной — это было бы дурно с моей стороны. Слушай же.

«Когда король выслушал историю голубя, сердце его исполнилось жалости, но и радости тоже. Во весь опор помчался он из леса и осадил вспененного коня во дворе замка. И когда навстречу королю вышел сенешаль и подал ему напиться, король поднял красавца Вильяма с земли, заключил в объятия и расцеловал преданного слугу в самые губы. Придворные замерли, ошеломленные. Однако в скором времени все разъяснилось, и Элеанор охотно согласилась предстать в истинном обличье — женщины, чья преданность королю была много глубже обыкновенной верности. Они с королем обвенчались в тот самый день, когда мать Элеанор сожгли за жестокое злодейство».

Охотник смахнул с лица волосы и повернулся.

— А теперь, — сказал он вкрадчиво и негромко, — уплачу еще один должок. Поди сюда, дитя мое.

Слуга не обязан был повиноваться. Но звякнул ключ, положенный на столик, — значит, он послушался.

— Вы не вправе наказывать меня, — задыхаясь, сказал слуга. — Никакого вреда я вам не…

— Откуда ты знаешь? — огрызнулся Охотник, ощерясь, как дикий зверь. Я шагнул к нему. — Нет, Томас, — не глядя на меня, предупредил он. — Иначе тебе будет больно.

Я замер, но подобравшись, готовый в любое мгновение кинуться вперед.

— Томас, — с отчаянной храбростью сказал невидимка, — уходите, прошу вас.

— Томас останется, чтобы защитить тебя, — рявкнул Охотник. Его звериное рычание напугало меня не на шутку. — Он у нас теперь за всеми приглядывает. Вот и за тобой приглядит.

— Господин, молю вас…

— Тебе было известно о голубе и как заставить его заговорить. Я не против — все сложилось, как я хотел. Но ты выдала себя и напрасно показала, кому теперь отдано твое сердце.

— Вон отсюда! — прошипело загнанное в угол существо — и Охотнику, и мне.

— Если бы только ты не выросла…

Мне хотелось ударить Охотника, чтобы этот вкрадчивый зловещий голос умолк. Но он был крупнее и сильнее меня, не говоря уж о том, что владел магией.

— В юности в тебе была прелесть. Надо мне было остановить твое взросление, оставить в том обличье, но не хватило сноровки. Зря я взял тебя на ложе — в те несколько лет твоего расцвета. Следовало предусмотреть, каким уродцем ты станешь, подобно всем остальным…

— Вы могли бы попросить о помощи королеву, — сдавленно всхлипывая, ответила невидимка. — Я ведь умоляла вас…

— Королева уже не желала терпеть твое уродство. Мы решили, что укрыть тебя здесь будет милосерднее. И вот чем ты нам отплатила! Хорошо, я верну тебе свой должок.

Охотник вскинул руки, и плащ взлетел у него за спиной, словно покров ночи. Пальцы его двигались, будто плели в воздухе узлы. Я выжидал, не причинит ли он невидимке вреда, но все обернулось иначе.

Перед нами возникло отталкивающее создание, один вид которого был невыносим для любого эльфа: женщина, смертная жещина лет пятидесяти, та, что предала Охотника, повзрослев и постарев.

Внешность ее не ласкала глаз: поблекшие волосы, обвисшие груди под грубой одеждой, потускневшая кожа. Нет, никакая болезнь ее не изуродовала, но плечи поникли, взгляд был затравленный, и во всем облике, точно хворь, сквозили горе и отчаяние. Я воззрился на нее в полном ужасе. Подумать только, что сотворили эльфы со смертной! А я ничего не знал, не видел и принимал ее услуги… Тут она подняла