сойдешь, значит, нет на Небесах справедливости. Тебе суждена иная дорога.

Она произнесла это так уверенно, что я замер, все еще приникнув к ней всем телом и не успев добраться до желанной цели под ее богатым нарядом.

— О какой моей дороге ты говоришь? — опустошенно спросил я.

— Я знаю, вот и все, — еле переводя дыхание, она заставила меня склонить голову и поцеловать ее. — Чем больше ты рассказываешь мне, тем больше я узнаю, и твое прошлое превращается передо мной в твое будущее.

— Не понимаю…

— Тебе и не нужно…

Я швырнул ее на подушки.

— Довольно! Хватит твоих загадок!

Расширившиеся глаза полыхнули на меня бесовским желтым огнем, какого я никогда в них не видел.

— Ты хотел бы знать час своей смерти, Музыкант? Скоро узнаю. Очень скоро. Я хочу непременно знать этот час, чтобы не упустить, когда она придет за тобой.

— Перестань… — Было так страшно, что я едва не рассмеялся. — Так дети пугают друг друга историями о призраках, пугаясь и смеясь.

— Я буду с тобой в твой смертный час, Томас…

Меня сковал нестерпимый холод. Королева необузданно целовала мои ледяные губы, пила из них страх смерти, словно нектар. Я не противился — так я расплатился за то, что посмел бросить ей вызов. Ужасно, невыносимо, подумал я. Быть может, такова любовь между эльфами: они вытягивают друг из друга не желание, но страх, холод, гнев, безнадежность, бессилие… Сейчас меня не влекло к ней, но я и не хотел, чтобы она останавливалась.

Порой мне снится то, что она тогда шептала. Королева не унялась, пока я не простерся в изнеможении, едва живой, но так и не сняв одежд. Глаза ее пылали, лицо горело.

— Томас, меня мучает жажда, — сказала она. И настойчиво ласкала меня, пока не воспламенила, и теперь я тешился с ней, как мужчина с чистой девушкой. Потом она раскинулась — сама невинность, волны золотых волос, румянец на шеках. От жара нашей страсти у меня пересохло в горле.

— Радость моя, — сказал я, гладя ее волосы. — Любовь моя…

— О, Томас, — она страстно прижала меня к себе. — Что мне делать, когда ты меня покинешь?

— У нас еще годы и годы, — утешил я ее.

Но она промолчала, и я понял — времени у нас не осталось.

— Идем со мной, — в помрачении сказал я, — будь моей, выходи за меня замуж…

Она раскинула руки, и между ними замерцала радуга. Королева окутала ею нас обоих; цвета радуги переливались и ослепляли.

— Выйдешь за меня замуж, будешь моей, — донесся ее насмешливый голос из радужного кокона, внутри которого мы едва различали друг друга.

Разноцветные переливы заворожили меня, закружили мне голову, я не видел своих рук. не чувствовал тела.

— Сомневаюсь, чтобы ваши смертные девицы чувствовали такое, когда им предлагают руку и сердце, — милым голоском произнесла она. — Лучше перестану. — И радуга погасла в ее ладонях. — Меня никто еще не звал замуж. — добавила королева. — Ты чудак, Музыкант.

— А я никогда и никому еще не предлагал руку и сердце, — холодно ответил я. — Вероятно, ждал королевы Страны эльфов, не меньше. Какая жалость, что ты, похоже, отказываешь мне: ручаюсь, приданое у тебя великолепное.

Каково же было мое изумление, когда королева эльфов спросила:

— А что такое приданое?

Я объяснил.

* * *

Ночью мне вновь приснились Элеанор, голубь и король. Охотнику королева преградила путь в мои покои, но его загадку отсюда было уже не изгнать.

Мне приснилось, что я закончил балладу, Элеанор откуда-то узнала и разучила ее, и вот в полном одиночестве напевала сама себе, подыгрывая на арфе. Сжимая в руках арфу, во сне я сам и был Элеанор, с изящными пальчиками, с нежным телом, и чувствовал, как из глаз моих струятся ее слезы. Проснулся и отер мокрое лицо.

Печальная Элеанор, явившаяся мне во сне… могла бы она выучить мою балладу? А потом спеть ее королю? Вряд ли: пожелай она, чтобы тайна ее была раскрыта, Элеанор отыскала бы сотню способов, и мой ей был ни к чему. Мои слова понесет голубь — ведь он жаждет мести для себя и свободы для Элеанор. Да, он, который так легко проникает из одного мира в другой, отнес бы мои слова, если бы только я сумел дать ему дар речи.

Мой слуга-невидимка теперь снова держался почтительно. Я бы охотно сообщил ему о том, что вступился за него перед королевой, о том, что его забота не осталась незамеченной. Ход с цветами не удался — от него не было проку. Теперь я и без слов чувствовал, здесь невидимка или нет: стоило ему появиться, как-то неуловимо менялся сам воздух. Теперь в его присутствии я старался быть как можно мягче. Когда я сиживал в саду с арфой, играя или напевая, то всегда чуял, что невидимка маячит где-то рядом, особенно если я трудился над балладой об Элеанор. Тогда воздух потрескивал от взволнованного ожидания, от предвкушения; это в радость, когда выступаешь перед публикой, но сущая мука, когда работаешь над песней; и все же я не прогонял слугу.

Ему служила я похвально,

Была ему я сын и друг,

И при дворе меня прозвали

Цветком чудесным среди слуг,

Но темной ночью я рыдала,

Сжимаясь от безумных мук,

Зачем я Вильямом назвалась,

Цветок чудесный среди слуг…

И вот этот час настал и наяву! Я завершил балладу, теперь в ней рассказывалась вся история, от начала до конца: тут была и ревнивица-мать, и ее жестокий поступок, и погребение рыцаря, и преображенная Элеанор, и королевская благосклонность, и полночные слезы. Пора было звать голубя.

Я заиграл «Могилу неупокоенного мертвеца», и птица тотчас прилетела, шурша крыльями. Я напоил дух несчастного рыцаря своей кровью, и он сказал: «Они охотятся на меня. В лесах. Я здесь, я там, я улетаю. Скоро король услышит обо мне и последует за мной. Скоро, скоро, скоро…»

Когда голос его перешел в воркование, я не стал больше поить голубя, но спел ему всю балладу, прибавив последние строки, сочиненные прямо тут же, экспромтом:

Король поехал на охоту

И свиту звать с собой не стал,

Через холмы, леса, болота

За белым голубем бежал.

А голубь плакал среди леса,

Сжимаясь от безумных мук:

Зачем ты Вильямом назвался,

Цветок чудесный среди слуг…

Прямо скажем,