наших краях призраки мучают живых, а здесь эльфы точно так же мучают наших призраков. Быть может, на своих землях у эльфов охота идет еще лучше.

Итак, душа убитого рыцаря отыскала путь в Страну эльфов и заключила своего рода сделку с некой здешней силой, ища, кто поможет рыцарю отомстить. Судя по всему, рыцарь не по своей воле выбрал обличье бессловесного голубя — вернее всего, его обманом завлекли в эту ловушку. Рыцарю отвели некий срок, за который он должен был отомстить за зло, причиненное ему и его Элеанор. Если он не поспеет к сроку, то не обретет покоя и станет добычей эльфов. О том, что станется с его душой, если Охотник подстрелит голубя, мне и думать не хотелось.

Но отчего и зачем эльфийский лорд загадал мне эту загадку? Он наверняка знал, что я захочу помочь. Все, что я предприму, будет противоречить его цели. Быть может, он просто решил позабавиться, наблюдая, как я терплю неудачу? Если только…

…если только он не знает, что голубь нашел меня. Ведь без голубя я нипочем бы не восстановил всю историю так легко и быстро.

Если Охотник думал досадить мне или отвлечь меня от королевы, затея ему удалась. Но знал ли он, что я чудом разгадал все? Выдать меня Охотнику мог слуга-неведимка, но он на нашей стороне, с нами, смертными душами.

На нашей стороне… Однако что я в силах сделать, кроме как слушать и складывать строки? Я не маг, не владею эльфийскими чарами. Мне необходимо время, чтобы поразмыслить, чтобы закончить балладу об Элеанор. Любопытно, красавица ли она?

— Король любит ее, — внезапно произнес голубь. — Любит свой цветок из числа свиты. Я сидел у нее за окном. Она плачет по ночам. Элеанор, время на исходе.

Потом склонил голову набок — ни дать ни взять обыкновенный голубь, какие водятся в садах, и улетел.

Я с трудом поднялся — после кровопускания мне было дурно. Дрожащей рукой принял у невидимки кубок сидра, осушил залпом. На руку страшно был смотреть — вся в засохшей крови и ссадинах там, где я попал мимо жилы. Я омыл руку в фонтане, и холодная вода уняла кровь, которая еще сочилась из порезов. Хотел было вновь заняться песней, но внезапно меня охватила усталость — такая, что я едва шевелился. Убрав арфу, я разделся, чтобы лечь в постель.

Вот тут-то королева и прислала за мной.

* * *

Я облачился в длинное одеяние и пошел по залам и коридорам за ее посыльным. Он привел меня к ней в беседку — наполовину комнату, наполовину сад, всю в розах и вьюнке, жимолости и жасмине; они шпалерами росли по стенам, образуя живой благоуханный купол. Королева раскинулась под этим цветочным потолком, едва прикрытая легчайшим шелком, облегавшим все тело и таким прозрачным, что сквозь него просвечивала кожа. Она распахнула мне объятия, и я накинулся на нее в отчаянном порыве страсти, какая охватывает только на грани изнеможения. Разум мой и так мутился, а ее касания и мои чувства заставили меня напрочь забыть о голубе. Я уснул, прижимаясь к ней. А проснулся от того, что королева гладила меня по руке — там, где кожа всего нежнее, с внутренней стороны. Пальцы ее скользнули по подсохшим ссадинам.

— Томас, — с нежной строгостью сказала она, — мне это не по нраву. Ты хворал, или кто-то из моей свиты дурно обошелся с тобой, или ты поил своей кровью призраков, Томас?

Я не знал, что отвечать. Но руки ее гладили и гладили мою кожу, и, кажется, сейчас госпожа не требовала ответа. И призрак несчастного рыцаря отдалился — я не мог думать о нем, очутившись в ее нежной хватке, когда меня окутывало ее благоуханное тепло, крепко обвивали ее ослепительно белоснежные руки. Но вот он я — в объятиях самого воплощения Страны эльфов, и кто поможет нам с призраком, если не королева? Тогда, в лесной чаще, она посмотрела на голубя с добротой или хотела тем самым лишь позлить Охотника? Если так и если Охотник это понял, то, едва я заведу речь о голубе, госпожа разгневается. Уже хотя бы поэтому мне стоит помолчать. Сейчас меня ужасала мысль, что ее нежные объятия разомкнутся хоть на миг. Если Охотник задумал вбить между нами клин…

Я взял ее руки, провел ими по своем телу, вздохнул, чтобы услышать ее вздох. Поединок шел между Охотником и мной, и я пока не хотел, чтобы в эту историю была замешана и госпожа. Вместо того я сам погрузился туда, куда меня влекло, дрожа от знакомой, но всякий раз изумительной новизны.

— Я люблю тебя, — снова и снова твердил я ей, пока слова эти не утратили смысл и не превратились лишь в нечто чувственное, телесное. Она тоже говорила мне ласковые слова, но никогда не говорила, что любит, нет, никогда. Я молил ее произнести их, моя душа превращалась в розу блаженства, розу с острыми шипами. Гордость моя иссякла; никогда прежде я не любил женщину так. Но, разумеется, королева не была женщиной.

* * *

Госпожа строго встряхнула меня, и я очнулся от умиротворенного оцепенения.

— Томас! — резко сказала она. — Отвечай, кому ты отдал кровь!

— Я не… — слова не шли у меня с губ. — Не могу.

От ярости губы у нее сжались в нитку.

— Так вот как ты меня любишь? — спросила она.

Я встретился с ней взглядом. Сейчас ее глаза были голубыми, ледяными.

— Ты ведь знаешь, что любовь здесь ни при чем, — тихонько ответил я.

Она заплакала. Никогда еще я не видел, чтобы она плакала.

— Как ты можешь? Как можешь такое говорить после всего, что сделал?

Она закрыла лицо руками — я осторожно отвел их. Ни слезинки.

— Не пытайся обмануть меня, — отчеканила она. — Не смей вести со мной двойную игру. Здесь ты должен быть предан только мне, служить лишь мне одной и никому другому — или ты позабыл об этом, Музыкант?

— Нет, госпожа.

— Я принимаю тебя на ложе, я делаю все, чтобы тебе было здесь уютно и хорошо. Неужто ты полагаешь, будто я хочу причинить тебе вред? — Теперь в ее голосе звучала мольба. — Судьба твоя в моих руках, от моей воли зависит, заслужишь ли ты возвращение домой. И если ты не доверяешь мне, то на кого еще тебе здесь положиться?

Всё так, всё правда. Но я вдруг подумал о Короле, Который Ждет — не оттого, что он сумел